Раді Вас бачити! » Увійти » Створити новий профіль

Сгнивший ядерный щит Родины

Сгнивший ядерный щит Родины

Сгнивший ядерный щит Родины

Офицер-ракетчик Виталий Чечило доказывает, что никого ядерного щита СССР не было. Точность наведения ракет была невысокой, а при их авариях выяснялось, что «боеголовки» заполнены магниевой стружкой. Уровень радиации ядерных ракет на протяжении десятилетий был нулевым.

Об этом Виталий Чечило пишет в книге «Солдаты последней империи (Записки недисциплинированно го офицера)». Он окончил военное училище в 1976 году и был назначен служить в Казахстан. В 1984 году Чечило окончил в Алма-Ате курсы ВПШ при ЦК КПСС (факультет спецпропаганды), а затем перешёл работать в военный отдел ЦК КПСС. Мы публикуем отрывки из его книги.


Офицер-ракетчик Виталий Чечило доказывает, что никого ядерного щита СССР не было. Точность наведения ракет была невысокой, а при их авариях выяснялось, что «боеголовки» заполнены магниевой стружкой. Уровень радиации ядерных ракет на протяжении десятилетий был нулевым.

Об этом Виталий Чечило пишет в книге «Солдаты последней империи (Записки недисциплинированно го офицера)». Он окончил военное училище в 1976 году и был назначен служить в Казахстан. В 1984 году Чечило окончил в Алма-Ате курсы ВПШ при ЦК КПСС (факультет спецпропаганды), а затем перешёл работать в военный отдел ЦК КПСС. Мы публикуем отрывки из его книги.

+++

Я ни одного дня не верил в существование ракетно-ядерного щита Родины. Ещё лейтенантом меня грыз скепсис, когда я видел, как пьяные капитаны доставляли эти «изделия» с завода. Ракеты прибывали железнодорожным транспортом. Возили их грубо и примитивно, под зелёным водонепроницаемым брезентом. Теоретически, все «изделия» полагалось возить в замаскированных вагонах нескольких видов, внешне напоминающих пассажирские, грузовые или рефрижераторы. В Днепропетровске, в составе промышленного полка ВВ, имелась рота ССГ — специального сопровождения грузов. Караул был переодет в обычную армейскую форму — для маскировки. Но этой чести удостаивалась под конец существования СССР разве что «особо секретная» техника космического предназначения. К нам ракету привозили четыре «ВОХРовца», вооружённые револьверами «Смит-Вессон».

К вагонам с «изделиями» норовили прицепить и обычные грузовые вагоны с дефицитным грузом: мукой, сахаром, спиртным, мясными консервами. В советское время на станциях грузы разворовывали нещадно, они могли попросту не дойти до места назначения. А караул, сопровождающий все военные грузы, мог обеспечить какую никакую сохранность и соседних вагонов.
Однажды мне самому довелось транспортировать подобное «изделие» из Челябинска до Читы. Вагон был замаскирован под теплушку. Караул состоял из четырех бойцов. На каждой станции я выставлял одного человека. В соседнем вагоне везли вино из Молдавии.

+++

Рысканье, тангаж и крен — три основных параметра полёта ракеты. Ещё ускорение, показатели которого с помощью сложных исчислений превращаются в скорость. Три гироскопа в трёх плоскостях выставлены на полярную звезду.

В первых ракетах шахтного базирования выставляли сопла движков. Машинка гудит полдня. В шахте на боевом дежурстве находилась уже выставленная ракета. После каждого землетрясения, даже неощутимого человеком, приезжала команда заправщиков и производила проверку. В современных ракетах процесс стабилизации был записан в полетном задании и осуществлялся непосредственно после старта.

Первые советские ракеты дислоцировались в Крыму с 1947 года и были нацелены на Турцию. До 1950–60-х на боевом дежурстве находились Р-1, копия Фау-2. Всех, кто имел неосторожность работать на Вернера фон Брауна, загнали в «шаражку» в Ахтубинске. Кормили там, правда, хорошо. Документация основывалась на переводах с немецкого, вся аппаратура прицеливания была немецкая, со свастикой и клеймом «Карл Цейс Иена». Прицеливание в данном случае сводилось к выставлению вертикали ракеты по мнимой оси Земли. Сам коллиматор — прибор примитивный, треугольная призма, две грани которой посеребрены, на них нанесена линия. Сверху, над коллиматором, устанавливается прибор, вроде теодолита, внутрь запускается лучик. Его отражение должно попасть на крестовину, не смещаясь в стороны. По нему и выставляли ракету. При любом отклонении ракета должна была самоликвидироваться .
Но даже Р-1 с тех пор, как отпустили пленных немцев, стали летать куда попало. Пока имелись в запасе немецкие приборы, проблемы ещё можно было решить, ракеты кое-как, но летали. Дальнейшее развитие ракетной техники происходило по наитию. 4 октября 1960 года на 41-й площадке были принесены в жертву техническому прогрессу маршал авиации Неделин (личный друг Хрущёва) и ещё 150 человек. Разинув рот, маршал наблюдал, как шла заправка ракеты одновременно двумя компонентами: азотной кислотой и керосином. От него нашли только погон. Оргвыводы для оставшихся в живых участников пуска были страшными. Была радикально пересмотрена вся предстартовая подготовка. После чего рванул на старте «Титов-2», экипаж не мог открыть люк и чуть не задохнулся.

Наиболее сложная часть ракеты — двигатели. Сопло охлаждается топливом, при наличии микроотверстий происходит взрыв. Проверка двигателей перед стартом на стендах лишь в какой-то мере уменьшает угрозу взрыва при запуске. На советских ракетных заводах не было ОТК, возможность брака исключалась даже теоретически, так всех напугал один из творцов ракетно-космической индустрии Лаврентий Павлович Берия. Пуски ракет до постановки их на боевое дежурство осуществляли заводы-изготовители. Принималась соответствующая программа, на полигон приезжали представители промышленности.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Если для «промышленников» взрыв ракеты — бедствие, то для командиров подразделений — праздник. Сидим, пьём чай, чувствуем — трясётся земля, все вышли посмотреть. Неужели? Видим: да, повернула на наш старт, люди заметались.

ракета-4

Не долетев километра два, ракета упала на автодром, завертелась, шипит, как колоссальный дракон, факел огня от двигателей метров триста. Наконец взорвалась. Поднялось розовое облако гептила. Пока все надевают противогазы, тыловики суетятся с озабоченными лицами. Несмотря на опасность движущегося в нашу сторону газового облака, хватают ротных за хоботы, срывают маски, допытываются:

— Сколько у тебя окон выбило? Пиши: все!

— Сколько кроватей вынес? Пиши: всё поломались!

Замполит в ленинской комнате собственноручно разбивал стенды. Казалось, упала антинейтронная бомба, такая напасть пришла на вещевое имущество. Даже на хоздворе за 30–40 км от эпицентра что-то пропадало и списывалось. Командир полка в обычной обстановке может списать не более 10 лопат в месяц. На взрыв списали всё. «Яйцеголовые» бегают, оправдываются, а нам, ротным, главное списать. Прапорщик, начальник продовольственного склада, списал 4,5 тонны картошки, мол, привалило взрывом.

Тем, у кого поубивало солдат, было не до списания. А потребность в оконном стекле в пустыне огромная. В казармах оно билось ежедневно. Откроет солдат-дневальный окна — порывом ветра 5–6 разобьет. Или замполит затеет реконструкцию ленкомнаты. Ещё можно продать в клуб.

+++

В 1987 году произошло серьёзное ЧП. Ракета 15А30 вышла из шахты и упала. Официально, происходил учебно-боевой пуск в сторону Камчатки. При взрыве топлива всё разнесло. Самое страшное, что разбросало кассетную боевую часть БЧ. Ракеты взрывались на стартах и раньше, но таких мер безопасности, как в данном случае, не предпринимали. Обломки собирали в пустыне. Я, как комендант, должен был отвечать за всё оцепление: выставили солдат вперемежку с офицерами. Я сразу же заявил, что не намерен нести ответственность за всю эту банду. Солдаты стояли намертво, но офицеры устали. Перепились спиртом, поели солдатские пайки. Я вошёл внутрь оцепления вместе с полковником Труничевым и увидел то, чего нельзя было видеть. Боеголовки были заполнены магниевой стружкой — отходами токарного производства. Труничев неприлично побледнел, сказал, что «мы не туда зашли» и, мол, я ничего не понимаю. С меня взяли подписку о неразглашении.
Легко было людям группенфюрера СС Каммлера запускать ракеты ФАУ-2 по Лондону, цели сравнительно большой, малоподвижной, перемещающейся навстречу ракете со скоростью вращения Земли. Пока советская межконтинентальная ракета за 45 минут доберется через Тихий океан до США, Америка вполне может «сбежать» на несколько градусов. И дорогостоящее «изделие» упадет в океан. Маршрут через Северный полюс выглядел кратчайшим. Но там были сосредоточены основные силы противоракетной обороны США — станции раннего оповещения.

Поэтому в период хрущёвской мегаломании специалистам пришла в головы идея создать «глобальную» ракету, боеголовка которой будет угрожать земным целям с орбиты. Трехступенчатая ракета, последнее детище уходящей эпохи, имела в длину шестьдесят метров и была оснащена моноблочной боеголовкой мощностью в 3 мегатонны. Жидкостные ракетные двигатели работали на гептиле и амиле. Ракета находилась на боевом дежурстве в шахтной ПУ, полностью готовая к пуску, в то время, как американские двухступенчатые «Титаны» (всего 54 единицы) хранились «сухими»: их заправляли топливом только при подготовке к запуску с наземной ПУ. Новое оружие стало предметом гордости советского руководства: в 1966 году на полигоне тройным запуском глобальной ракеты со 142-й площадки пугали Де Голля. К слову, он оказался храбрым человеком. КП находился всего в 7 км от старта, и это в те времена, когда ракета могла полететь в любом направлении.

Несмотря на пропагандистский успех глобальных ракет, на вооружении их состояло немного, три полка: 241, 242, 243, в двух — по шесть и в одном — по четыре ПУ. Проблемы с ракетами возникли почти сразу же после постановки их на боевое дежурство. Никто из специалистов не мог сориентироваться, куда они упадут, не предвидел последствий их применения. Показанное Де Голлю размещение по три ПУ на одном старте, было чревато угрозой детонации. Ракеты могли треснуть и от возникающей при старте вибрации. Его запретили.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Вскоре начали разрушаться и сами ракеты. Намучались мы с ними! В шахтах они находились без контейнеров, некоторые стояли «по пояс» в воде, их для пущей сохранности, заворачивали в целлофан. Если бы американцы знали… Сократили их в первую очередь. Но легко сказать: «сократить», попробуйте это сделать. Кто полезет в шахту, в которой ракета простояла десять лет? Понемногу подтекает гептил, его надо откачивать из баков… Ракетчики сразу отказывались — лучше в запас.

Условия договора предусматривали и разрушение самих шахтных ПУ. Глубина шахты семьдесят метров. Первоначально пытались взрывать их тротилом. Начальник инженерной службы полка Веня Малыгин рассчитал по таблицам необходимое количество ВВ. В подрывники он пробился из замначальника автослужбы. В свободное от службы время Веня подрабатывал продажей щенков.

Солдаты потащили ящики в указанные места: взрывали оголовок шахты. Ожидаемого разрушения, очевидно, в виду слабой забивки, не последовало. Солдаты принесли мне несколько кусков несдетонировавшего тротила размером с орех. Почему, спрашивается, не применяли пластит? Может показаться невероятным, но в начале 80-х годов в ВС СССР ощущался недостаток взрывчатых веществ. Шла война в Афганистане, где их широко применяли при разрушениях. Тогда попытались совместить приятное с полезным. Одну из шахт подвергли прицельному бомбометанию с вертолета. Испытывали новый прицел. Летчик на всякий случай поднялся на высоту 600 м и промахнулся. Бомба упала в 100 м от шахты и не взорвалась. Выставили оцепление, вызвали саперов. Те успокоили:

— Опасности взрыва нет.

Сперва описывали вокруг бомбы круги. Постепенно страх улетучивался, стали подходить ближе. Бомба ужасно воняла мочой. Оказалось — старьё, 1946 года выпуска. Взрывчатка — аммонал — за время хранения отсырела. Солдаты принесли пробы содержимого. Его потом жгли в каптёрках — выкуривали насекомых.
Морока с разоружением тянулась, пока не придумали деревянные хомуты на оголовки оставшихся шахт. Создавали эффект взрыва, поджигая несколько бочек с соляркой, красили под бетон и разбрасывали вокруг глыбы пенопласта так, чтобы было заметно с пролетающих по орбите американских спутников. Комиссии туда предусмотрительно не допускали. Ночью, когда проницательность спутников-шпионов слабела, хомуты убирали, и шахту засыпали землёй бульдозеры.

+++

С глобальными ракетами была связана ещё одна неясная история. В период кубинского кризиса наращивание боевой мощи РВСН происходило самым быстрым образом. Массово создавали ложные ПУ, закапывали в землю столбы, бочки. Потом пошёл слух о ракетах, оснащённых только аналогом ядерной боеголовки — «эквивалентом борта». При проверке ракет заводскими бригадами нельзя было определить наличие или отсутствие ядерного оружия, так как контрольно-измерительные приборы выдавали одни и те же показания.

Однажды я был дежурным по части и заполз к знакомому начальнику штаба РТБ (ракетной технической бригады). Он в это время тоже исполнял странные, не предусмотренные уставом, обязанности «ответственного». В бригаде на 80 офицеров числилось 20 солдат. На этот взвод был дежурный офицер и помощник дежурного, но к утру весь личный состав, как правило, напивался. Когда мы начали «злоупотреблять», начштаба после второй рюмки проболтался. В диком порыве откровенности показал мне карточку учета радиоактивности боевой части ракеты 8К64, хранившейся на складе под сургучной печатью. За десять лет уровень радиации — 0! Я по ней стучал — звенит, как пустая бочка, разве что полиуританом обтянута — теплоизоляция для прохождения плотных слоев атмосферы.
Невероятно, но когда эти циклопические ракеты с мегатонными боеголовками наконец сняли с боевого дежурства, то сами БЧ просто свезли на ракетно-техническую базу РТБ, где к ним сначала приставили караул, а потом и просто дежурного солдата — сидел на стуле в проходной. Наконец солдат ушёл неизвестно куда, спустя какое-то время приехала бригада с завода, боеголовки зацепили краном, кинули на платформы и увезли. Ракетно-ядерный щит Родины оказался гнилым
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

нєделін не був маршалом авіації
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Ещё в Блоге Толкователя о ядерном оружии:

Страх перед поражением СССР в ядерной войне заставил КГБ сдать страну


В начале 1980-х Рейган придумал грандиозный блеф – программу СОИ. В Москве восприняли её всерьёз, КГБ бросил все силы зарубежной агентуры на изучение программы, и пришёл к выводу, что СОИ уничтожит 90% советских ракет. После этого КГБ сделал ставку на Горбачёва, который мог бы безболезненно капитулировать.
http://ttolk.ru/2016/07/13/%D1%81%D0%B3%D0%BD%D0%B8%D0%B2%D1%88%D0%B8%D0%B9-%D1%8F%D0%B4%D0%B5%D1%80%D0%BD%D1%8B%D0%B9-%D1%89%D0%B8%D1%82-%D1%80%D0%BE%D0%B4%D0%B8%D0%BD%D1%8B/

Останнє редагування: 25 06 2017 22:06:18 від мороз
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Полный текст книги:

Солдаты последней империи (Записки недисциплинированно го офицера)
http://www.e-reading.club/book.php?book=64129
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Пздць, що тільки не вигадають  :laugh:
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

И чего только проститутки с пером в руке не придумают чтобы продаться... Как в том анекдоте: на дереве сидит Пушкин и всех матом кроет.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Стал читать,а книга веселая оказалась)))

Сексуальная жизнь полка
Должность коменданта располагает к наблюдениям: ситуация в гарнизоне была мне известна куда лучше, чем особому отделу и политотделу вместе взятым. Как-то попалась мне одна военторговская баба с «наркотой». Предчувствуя успех, я начал её «колоть» и склонять к сотрудничеству. И она мне поведала, что у нас в военторговской столовой работает некая дама по прозвищу «Веранда».
– Вы тут наркотики ищите, а она, знаете что? С девушками спит!
Тогда термин «лесбийская любовь» был нам неизвестен. На родине, в Чернигове, я, правда, знавал одного вольнонаемного, работавшего в женской зоне киномехаником. Придя на рабочее место новичка, начальник зоны первым делом поинтересовался, почему тот не запирает дверь. Оставлять её открытой на воле полагалось по правилам пожарной безопасности. Когда наутро из аппарата сперли продолговатую лампу, предостережение начальника обрело смысл. После каждого сеанса приходилось их выкручивать и прятать в железный ящик. Впоследствии за раздутую бракованную лампу местные дамы давали по сто доинфляционных советских рублей – тогдашнюю месячную зарплату киномеханика. Наш, в поисках подобного брака, оббегал всех своих коллег.
Полагая, что гомосексуализм среди женщин является таким же уголовным преступлением, как и «насильственное мужеложество», я, понятное дело, заинтересовался:
– Ну-ну, изложи мне этот факт подробно.
Она пояснила, что «Веранда» спит только с женщинами и питает особенную страсть к девственницам. Заманивает «пацанку», напаивает, затаскивает в постель и ломает целку.
– Как?
– Языком. Наперсток одевает…
– А потом?
– Вытаскивает.
– Покажи мне «Веранду».
Та – ни в какую.
– Не покажу. Меня прибьют, если узнают, что я выдала.
Пришлось надавить. И вот, что я узнал: «Верандой» оказалась наша официантка Юля – ангелоподобное существо приятных очертаний с васильковыми глазами. Никаких дегенеративных признаков, по Ломброзо, я в ней не обнаружил и сразу понял, что тот нагло лгал. Одевалась она тоже нормально, маскировалась, как Мата Хари, ничем не выдавала своих преступных наклонностей. Чтобы попасть к ней на квартиру и не быть посланным на хер, я договорился с начальником военторга: якобы он ей через меня что-то просил передать на словах. Ввиду отсутствия мебели, обстановка в логове «Веранды» была предельно спартанской. Никаких садистских орудий пытки я не обнаружил, но, по-моему, она их ещё и порола. На кухне следы грязной посуды, исполинские тараканы мечутся в поисках чего-нибудь пожрать. Бабы в общежитии брезговали варить – приносили объедки из столовой. Котлеты, гуляш перекручивали на мясорубке и делали макароны по-флотски. С тех пор я на них смотреть не могу. Когда прибывало новое пополнение, сотрудницы-подруги «Веранды» (её бывшие жертвы) помогали в совращении. Приглашали в гости, добавляли в водку спирт, девка с непривычки спадала с копыт, её волокли на кровать… Я видел это ложе – солдатская кровать с бельем цвета чернозема. Наутро она уже сама «тащилась» от этого и становилась звеном неразрывной цепи. Заговор существовал годами, а узнал я о нем совершенно случайно, иначе её бы не выдали. Посвященные с гордостью носили на животе татуировки: «Еби меня здесь», или на бедре, ниже ягодиц: «Раба любви». Своих протеже «Веранда» могла назначить на самую престижную должность – печь булочки. Этот процесс был полностью механизирован, единственный ручной труд – бить яйца, но солдату его нельзя было доверять – он бросал в автомат яйца со скорлупой, в булочках она трещала на зубах, как песок. Меня поражали как автомат для замешивания теста, так и сама «мисс Булочка». Какая была женщина! Когда она мыла полы я её предупреждал:
– Ты осторожнее, а то на сиську наступишь.
К сожалению, у нас с ней была разная сексуальная ориентация.
Без благоволения «Веранды» так и останешься в посудомойках. А те, кому не нравится, могли ехать в село в Саратовскую область к маме и навсегда забыть о военторге и лейтенанте, которого «Веранда», при хорошем поведении, могла и сосватать.
Когда я все это узнал, то изложил в рапорте начальнику политотдела. Надо сказать, что мы с ним были коллегами, изучали гниль общества изнутри. Он, как и все политработники, был антисоветчиком, но долг превыше всего… И исключил меня из партии.
– Таким, как ты, в партии не место.
Его поражало, что я входил во все подобные сомнительные компании и обо всем знал куда больше, чем Особый отдел. Например, говорю ему:
– Я даже знаю, что на свадьбу Вашей дочери привезли две канистры спирта, а Лихнович одну разбавил. Посмотрите сами, она внутри проржавела (канистра с разведенным спиртом ржавеет – Авт.).
Прочитав мой рапорт, он даже покраснел:
– Слушай, ты такое пишешь… Моя жена потом находит и читает. Лучше бы ты узнал, кто патроны на стрельбище ворует.
В знак доверия и он рассказал мне историю. Один капитан, изобличив жену в неверности, связал её и зашил срамные губы. Эту зверскую боль она испытала дважды. Второй раз – когда хирург в госпитале из мужской солидарности расшивал без наркоза.
Все пороки буржуазного общества не были чужды замкнутому миру космодрома. Ознакомившись с эротическими фильмами (по мере распространения видеомагнитофонов), я обнаружил, что наши люди и за железным занавесом занимались тем же. Прапорщик Ходон даже повесился на сексуальной почве – насмотрелся. Он точно был «того». Я за ним и раньше замечал, когда он орла завел на балконе.
«Эротический батальон», он же радиотехнический, – казарма в две комнаты, три солдата дежурят, три отдыхают. Они ничем не занимались, мы приходили туда оттянуться. У командира в служебном помещении стоял сейф. В нем – альбомы с фотографиями обнаженных женщин с 1956 по 1986 год. Мы насчитали несколько сот жертв его страсти. Сам он закончил свою карьеру преждевременно – не поделил с особистом семь килограммов спирта, и его уволили.
Прапорщик Воронцов любил, когда при нём трахали его жену.
Майор Синицын Иван Павлович, охотно отзывавшийся на «Иван Падлыч», мог изображать губами половые акты различной интенсивности. В курилке собиралась масса желающих, все слушали с упоением. Его очень уважали, он все умел, в том числе подражать голосам начальников. Когда из-за угла изображал командира полка, все разбегались.
Прапорщик Крашенинников сожительствовал сразу с бабкой шестидесяти пяти лет, её дочкой сорока пяти и внучкой шестнадцати лет. Поставили две кровати и спали вповалку. Обнаружил эту кровосмесительную связь майор Давлетов. Он был старшим в комиссии – делил пайки. Был въедлив и ему доверяли. Когда делил я, под кроватью почему-то оставались один-два ящика тушенки. Раз пропал мешок с чем-то, подозрение пало на нашего прапорщика. Жил он на первом этаже. Давлетов зашел к соседу, прошел через лоджию и затаился. Увидел свой мешок, пошел дальше, чтобы накрыть на горячем, и обомлел… Одна сосет, другой – он лижет, что делала третья – не помню. Но и этого ему было мало. Он ещё сожительствовал с бабкой, живущей этажом выше.
– Такой кайф, она уже и не шевелится!
Бабка его даже ревновала.
Капитан Кувелин (кличка Гнус) женился восемь раз, кончил тем, что перерезал себе вены.
Капитан бил жену. Та приходила жаловаться в штаб. Когда замполит задавал ему дежурный вопрос:
– Ну, почему вы бьёте свою жену?
Он отвечал:
– Да потому, что люблю.
Аргумент признавали веским.
Командир роты Бахур – сам питерский, из мореманов – начал «доставать» жену. Она – на балкон:
– Ещё шаг – и я прыгну!
– Так я тебе помогу!
Она небольшая такая была, Бахур схватил её за руки и сбросил. Посмотрел, как падает. Вызвал «скорую помощь». У жены – перелом позвоночника. Из Ленинграда приехал тесть, тоже моряк, собирался научить жизни. Бахур схватил кортик – у него дома висел над ковром. Хорошо, что жил на втором этаже – тесть спрыгнул следом за дочерью. «Боба» патруль поймал уже у Дома офицеров. Я с ним год служил, вообще мужик был остервеневший. Когда его жена загремела в больницу, Боря купил курицу лет восьми отроду и отдал братьям-«бацильникам» – известным кулинарам. Те – дипломированные повара – так её зажарили, что когда Боря принес эту курицу жене, та натолкла его ею по физиономии. Зажили душа в душу.
Рядовой Яшин (потом он стал прапорщиком) на «гражданке» вместе с отчимом сожительствовал с сестрами. У вотяков это не грех.
– А чего я буду из дома уходить?
У них по двенадцать-пятнадцать детей в семье, «папаня от водки помре». Он же склонял к сожительству и солдат. Был в роте один солдат, «Машка». Отдавался за деньги, за сеанс однополой любви – трёшка. В караул он шёл нарасхват, фигурка у него была женственная. Я его вычислил по тому, как он переходил из смены в смену – заступали на неделю, попробуй собаку трахнуть – она покусает, овцу ещё можно затащить… Снисходя к положению солдат, я его особенно не гонял. Начштаба достал:
– Позор, надо его убрать.
– Пускай, нравится человеку.
Я его под благовидным предлогом сплавил в другую роту. Через какое-то время прибегает её командир:
– Ты мне проститутку подсунул!
Первыми эстетами в полку стали эстонцы: они уже знали, кто такие «голубые». Прежде фельдшер Горбунов в санчасти драл всех подряд. Так как бабы ему не давали, доводил больных до истощения и сожительствовал за пайку хлеба, как в концлагере. Один было подкатился ко мне жаловаться и услышал в ответ:
– Да иди ты на хуй!
Мне бы его проблемы.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Так получилось, что почти 30 лет назад я пил с офицерами ракетчиками из Первомайска (Николаевской области)  и тогда они спьяну охреневали, что вроде ракеты есть, а боеголовок на них нет.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Да, ненапряжно читается
   
душевно излагает, как речушка на перекатах  :laugh:
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

 :malyas:
Кабацкие жёнки.
На позицию – девушка, а с позиции – мать.
На позицию – честная, а с позиции – [б..дь].
В армии не было женщин, только девушки (судя по оборотам речи). Из саратовского ПТУ завозили шестнадцати – семнадцатилетних девчонок-поваров и за неделю их растлевали. Хотя, что её ждало в Саратове? Постепенное опускание.
С разделением полов по социальному признаку я столкнулся ещё в училище. Танцевали в актовом зале, за время танца нужно было успеть соблазнить партнёршу. Парочки поочередно уединялись в антисанитарных условиях за кадкой с фикусом. Всего времени был час, а жаждущих человек пятнадцать, так что могли и морду набить. Групповой секс тогда ещё был не в моде.
Постепенно мы плюнули на сословные перегородки и обратились к пролетаркам. Благо те привозили с хуторов цимлянское вино, огромные хлеба и жареных кочетов. Некоторые опустились до того, что ходили к училищным поварихам, умудряясь прожить у них по четырнадцать дней, – все зимние каникулы – не выходя из комнаты. Еду им таскали с кухни. Поварихи практиковали даже групповой секс, но это не находило понимания. Курсовой офицер орал:
– Ходят в женские общежития, даже в рабочие!!! Как вы к этому относитесь?
– Нет, товарищ капитан, больше не буду.
– Я вам покажу военторговских блядей! Сошлю туда, где только они и будут.
Всех уличённых действительно сослали в самые дальние гарнизоны.
Чем хороши бабы из военторга, – к ним приносишь в общагу только своё бренное тело и минимум внимания. Продавщицы из военторга спали с офицерами бескорыстно. В армии майора любили за то, что он майор. Когда заваливал в общежитие, его неделю не могли оттуда выбить. Продавщицы имели один недостаток – беременели в секунду. Конкуренция самцов. В армии выращивалась порода советских людей, там шёл естественный отбор, как во времена Темучжина. Из ста призванных солдат, зачатых на гражданке, было сорок корявых, со следами вырождения. Побеждало народное, звериное начало: рядовое лицо кавказской национальности, все заросшее шерстью. Повариха, сидя на подоконнике, орала:
– Хочу чеченца!
Теперь они добивают Страну Советов.
Подполковник Власенков бывало кричит:
– Где эта [б..дь], Корицкая?
– Я здесь, Василий Иванович.
А «[б..дь] Корицкая» – уважаемая женщина бальзаковского возраста, завпроизводством.
Партия обо всем подумала. На вещевом складе мы нашли пеленки и распашонки, оставшиеся с войны. Из армии, после победоносного завершения третьей мировой войны, должна была начаться новая поросль советских людей.
Как-то ночью я задержался на службе. В комендатуру прибежал испуганный лейтенант – начальник патруля.
– Там баба голая гуляет по плацу.
– Вязать пробовали?
– Она вся склизкая, не дается – царапается.
– А за волосы?
– Прическа короткая.
Мне стало интересно.
– Так возьмите одеяло, заверните в него и несите сюда.
Занесли, бросили в клетку, закрыли дверцу. Она – сразу к решётке, только что зубами за прутья не кусает. Включили воду, мои помощники стояли наготове со шлангом. Давление воды отбросило её к задней стенке. Та была выкрашена серебрянкой на солярке, чтобы мазалась. Когда человек испачкается такой краской, она не отмывается и чернеет. Ходит как негр. К утру нужно было бабу выпустить – ей на раздачу, людей кормить. Баба, как чёрт измазавшись в краске, вконец озверела.
– Не выйду!
Я – на солдат:
– Одевайте на неё шинель и выкиньте её отсюда!
На плацу уже шёл развод. Люди стали свидетелями невиданного зрелища. В кои-то веки в комендатуру не затаскивали, а пинками выбивали оттуда. Наконец выпинали. Баба ломится в дверь, плюется в глазок:
– Пустите, сволочи!
Наконец опомнилась, гордо вскинула голову и пошла по плацу. Через пятнадцать минут меня вызывает начальник политотдела.
– Что вы наделали?
– Срок задержания истёк. Два часа как неопознанной, для установления личности. Хотите, чтобы она меня к прокурору таскала?
– А одежда?
– Я ей предлагал х/б, солдата посылал в общежитие за вещами.
В общем, закосил под дурачка, выкрутился. В обед на раздаче она меня уже херами обкладывала. Я потом недели две боялся есть, думал она мне что-нибудь подсыплет.
Среди военторговских были и отпетые. На почве ревности одна повариха засадила разделочный нож прапорщику в печенку. Тот скончался по дороге в госпиталь. Её судили, но так как она оказалась беременная и в состоянии аффекта, то отделалась лёгким испугом. Уехала в свой Балашов Саратовской области с бастардом на руках.
В учебном караульном городке имелся макет огневого сооружения. Макет оказался вполне пригодным для утилитарных целей – солдаты туда таскали баб. Как-то прапорщик Файков заметил в сооружении подозрительный свет, начал ломиться. Солдаты бросились в амбразуру и вылезли наружу, а бабе, как Анке в анекдоте, помешал таз. Она орёт:
– Вытащи меня!
Однако бдительный прапорщик проявил солдатскую смекалку и сообразительность (такое мясо в руки пришло), стащил с неё трусы и трахнул. Затем оказал помощь. Ей – ничего, только соски пообдирала о цемент.
Подобные случаи были нередки. Одну подругу драли в вагончике, потом солдаты что-то не поделили между собой и подрались. Она плюнула на них, открыла дверь и ушла. А так как дело было зимой, в пургу и мороз, она, пьяная, потеряла направление, пошла не в сторону городка, а в степь и замерзла. Солдаты об этом и не знали. Утром нашли труп, подвели под групповое изнасилование. Сержанту – «вышка», сидел у нас на «губе». Шлепнули его, наверное, хотя парень был неплохой; помню, всё время плакал.
С бабами из военторга я провернул не одно общее дело. Консервированную конину по 35 копеек за банку продать нашим было невозможно. Оставались казахи. Повёз в пустыню продавать. На нас нахлынула эта орда, боец в кузове поднял цену с пятидесяти копеек до рубля. Орда не уменьшилась. Он сгоряча повысил до трёх рублей. Орда схлынула. Остановились на полутора. Я привёз девкам плащ-палатку денег. Дождались, когда уедет мотовоз, закрыли магазин, всю ночь считали.
В другой раз не хватило 10 тысяч порожних стеклянных банок. Я – к «губарям»:
– Тысяча банок – и ты свободен.
Наносили за день, ходили с автоматчиком и собирали. Я всех амнистировал.
Старшина военного городка пожаловался:
– Не хватает ложек.
Послал людей по свалкам (солдаты выбрасывают ложки с отходами, чтобы не мыть лишний раз – Авт.). Набрали столько, что прапорщик – завстоловой – ещё и продал.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

«Руслан и Людмила»
В центре города, возле парка, стояла загаженная будка керосиновой лавки с проржавевшей вывеской «ГУТ МО» – памятник прошедших времён.
При сравнительном товарном изобилии, в Ленинске, как и везде, распределение происходило по блату. Грели руки на дефицитных тогда товарах: коврах, хрустале, машинах. При Андропове начальник политотдела генерал Паршиков едва не угодил в тюрьму из-за торговли коврами. Товары приходили из Москвы и транзитом отправлялись в Ташкент и Алма-Ату. Судя по размаху поставок ковров в Ташкент, узбекские ковры скорее всего были мифом. Паршикова спасла смерть, со страху помре. Генерала Сергунина, начальника полигона, выгнали из армии за торговлю автомобилями – самый крупный бизнес на полигоне.
Дальше распределение шло по площадкам под чутким руководством начальников управлений, начальников политотделов и командиров частей. На этом этапе распределяли уже не масштабно, а по индивидуальному плану – кто сколько урвёт. Ещё ниже остатки бросали в военторговские магазины – на откуп завмагам. Одно из ведущих мест в системе распределения занимал универмаг «Руслан и Людмила».
На полках стояли чёботы, висели хустки. Всё остальное шло из-под прилавка. Весь магазин был увешан синтетическими шубами и вьетнамскими джинсами, благо они дешёвые – покупали детям, как одноразовые. Хотя в магазине имелась сигнализация, ей не доверяли и одновременно держали сторожа. Он сидел в будке под лестницей. Как-то ночью сторож проснулся от дикого храпа. Пошёл посмотреть: в углу, на шубах спал майор Коробко. Поскольку он ничего из госимущества не украл, а сказать, где живёт не смог, милиция завезла его в комендатуру. Благо, нашли майора в зале, если бы в подсобке – все недостачи были бы на нём.
Жена майора Гумена работала в «Руслане и Людмиле» завмагом; связалась с прапорщиком. У того одна ценность – член до колен. Совокуплялись они в гараже на топчане. Как-то прапорщику захотелось добавить, он её для безопасности запер и отправился за вином. По дороге встретил друганов, те завели его в общагу, где прапорщик и отрубился. Часам к пяти проснулся, лап-лап – окна, стены не железные – не гараж. До него дошло, помчался назад скачками. Открывает двери:
– Галя, извини…
Она его молотком в переносицу. Глаз – из орбиты и вытек. Оказалось, она прождала часов до одиннадцати, а любимого всё нет. Хорошо, в гараже электрическое освещение. Включила дрель, и в злобе, не спеша, через каждые пять сантиметров просверлила капот, багажник, всё испортила , разбила окна. Потом взялась за крышу гаража. Услышала, как кто-то возится с замком – схватила молоток и притаилась. По поводу случившегося прапорщик написал: «Шёл и упал». Его комиссовали.
После этого Гумен перестал быть уважаемым человеком – уже не его жена работала завмагом в «Руслане и Людмиле». Раньше достать дублёнку с доплатой решалось через Ивана, на чём он неплохо имел. Даже представлялся:
– Я – Гумен, муж Тани из «Руслан и Людмила».
Жена была как визитная карточка.
В частях составляли мифические списки распределения дефицитов в зависимости от успехов в БиПП. «Рубящихся» могли «наградить» – за свой счёт ковром, холодильником или подпиской Иммануила Канта. Народ в остервенении брал всё, что по талонам, хотя в ближайшем кишлаке на складе всё это можно было взять по цене утильсырья.
Предприимчивые обходили всяческие списки, покупали дефициты напрямую и тут же их перепродавали казахам, как тогда говорили, по спекулятивной цене. Я до сих пор не знаю, зачем казахам холодильники «Минск», скорее всего они тоже перепродавали их дальше, грекам или корейцам. У нас на этом попался один майор. Продал восемь холодильников, судился судом чести, исключили из партии с формулировкой «За потерю морального облика советского офицера». Запомнился его звероподобный облик и бегающие глазки. Через пол года восстановился в партии, поделился с секретарём парткомиссии «скудными» доходами. Машину падла купил и даже стал замкомандира части. Получил прямой доступ к распределению, сколотил солидный капитал и пошёл на повышение в Харьков – готовить будущих офицеров. Партия своих воров не бросала.
Даже овощные магазины были военторговскими. Самым дефицитным товаром в городе была картошка. На ТЗБ её завозили огромное количество, но в условиях пустыни картофель «не хранится» (как заявлял начальник тыла полигона, перепродавая его кому-то, а остатки гноя для сокрытия следов. У меня в погребе картофель почему-то хранился). В городе постоянно стояли картофельные очереди, нужно было записываться с ночи и самому набирать. Даже казашки-продавщицы брезговали этой гниющей массой. Перебирать картошку не давали, накидывали лопатой в сумку, приходилось так нести на весы, а потом мыть в ближайшем арыке. Из десяти килограммов оставалось три, да и то нетоварного вида. Никакие возмущения покупателей в расчёт не принимались, военторг стоял насмерть.
– Мы такое получили, мы такое продаём. Не нравится – не покупайте!
Альтернативы овощным магазинам в виде базара в городе не было. Спасала крайняя дешевизна картошки – шесть копеек за килограмм, половину и выбросить не жалко. Периодически в городе вспыхивали картофельные бунты, как во времена Екатерины II. Инициаторами выступали «жёны космодрома». Эти разведённые бабы уже утеряли связь с армией и их нельзя было «привлечь», а выселить из города не позволяла брежневская конституция, дававшая права на жильё. Возмущённые бабы начинали бить и оскорблять казашек и грузчиков. Как всегда страдали невиновные – казахи картошку не употребляли.
Такое соотношение спроса и потребления приводило к тому, что в частях картошку разворовывали ещё до Октябрьских праздников, а дальше личному составу выдавали сушёную. Картофельная эпопея на полигоне длилась весь август-сентябрь. Из Мордовии приходили эшелоны картошки, заготовленной целинными батальонами. В частях отменялась БиПП, на переборку картошки строем гнали солдат и офицеров. В полку, чтобы никто не удрал, оцепляли склад патрулями. Командиров подразделений не отпускали домой, пока не выполнят план по переборке и закладке. Поэтому картофель в мешках и ящиках воровали по кругу друг у друга, чтобы быстрее отвязаться. «Свой» метили мелом. На ворохе мешков восседал начальник тыла и не верил ни в какие заявления о выполненном плане.
Сбежать с картошки считалось делом чести, доблести и геройства. Дезертирам трудового фронта пощады не было, в их поимке принимал участие сам начальник тыла. Как-то я был дежурным по части. Иду мимо казармы – слышу крики. Заскакиваю. Зам. командира полка Власенков с начальником тыла Череватовым давят солдата, прижали его к колонне и душат. У того уже и язык вывалился изо рта на локоть длины, не вру. Испуганный дневальный выглядывает из каптёрки.
– Что вы делаете?
Череватов:
– Души его, суку!
Солдат сбежал с картошки.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Новый год
По роду своей службы перед Новым годом я выступал в роли Деда Мороза. С бородой, конечно, не ходил, но дефицитные продукты, например конфеты «Мишка на Севере», доставать приходилось. Давали мне двух стерв в помощницы. Помощи от них никакой не было, только следили, чтобы я не растратил общественные средства и не накупил вместо «Мишки на Севере» водки. Предосторожность далеко не лишняя. Одна группа в составе «Кува» и Колесникова заехала аж в Джусалы, где пропадала с неделю. После чего, растратив тысячу народных денег, с разбитыми мордами рассказывали о том, что их похитили казахи, где-то держали, они еле вырвались… При всём этом рассказчики имели наглость требовать от слушателей сочувствия.
И вот я с необъятной Тамарой «Попоной» и двумя солдатами, приданными в помощь для переноски тяжестей, начинал поход по магазинам. Вооружившись какими-то рекомендательными письмами, с чёрного хода прорывался к завмагу. Тот таращил глаза на бумагу неопределённого содержания. Понимал – надо дать, чтобы не отобрали всё. Бывали случаи, когда неудовлетворённые посетители насылали комиссии народного контроля. При выдаче завмаги норовили всучить прошлогодний «Тузик». Бабы пробовали «Тузик» на зуб и, соответственно, одобряли или не одобряли. Я брал своих спутниц измором. Часа через три, обойдя магазинов пятнадцать и набрав достаточное количество конфет, чтобы накормить детей полка, бабы склонялись к распитию спиртных напитков. Собственно, они сами этого жаждали, надо было только осмелиться предложить. Они ещё и отнекивались:
– Зачем так много?! (Две бутылки – Авт.) В гараже, пока бабы раскладывали конфеты по кулькам и подсчитывали израсходованные деньги, я отпускал солдат за ненадобностью. После нескольких походов за водкой, пропив рублей сто пятьдесят, девки были готовы на всё – на дармовщину. Вот только погодные условия в гараже не позволяли. Хорошо китайцам – те Новый Год весной встречают.
С видом победителя мы завозили подарки в Дом офицеров. По графику очередь на ёлку для детишек нашей части приходилась где-то на конец января. В преддверии утренника оказывалось, что жёны у всех заняты и не могут вести детей на ёлку. Таким образом, на утренник собиралась озверевшая толпа без женщин. Детишкам поскорей всучивали подарки и распихивали сироток по каким-то временным приютам, вроде детских садов, где те, случалось, оставались и на ночь.
Сборище буквально щёлкало зубами от вожделения. Предвкушение наслаждения есть само наслаждение. Заранее были разработаны маршруты, кто к кому идёт. Собирались у отпетых холостяков, не имевших никакого отношения ни к детишкам, ни к праздникам. На кухне шипело и булькало.
– Не берите закуски, она портит градус.
Предостерегали более опытные. Закуску составляли блюда вегетарианские, по причине их крайней дешевизны. Покупали зелёные томаты в банках, по 35 коп. три литра, перец, фаршированный морковью. Благо дополнительная кулинарная обработка и сервировка не требовались. Банки открывали ножом и ели из них. Бабы ловко орудовали на кухне ножами, готовя неизменную «шубу». В пьяном угаре так одного и женили – по дури. Он очнулся, но было поздно.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины


Что такое быть борзым?
Когда в праздник накрывали стол для «проверяющих», за него садились начальник политотдела, замполит и я. Первую миску борща солдат-таджик подавал мне. У него даже мысли не возникало, кто старше. Знал, что работает здесь по моей милости. «Резмовцы» могли и морду набить, стоило только свистнуть. Я брал миску и сам наделял начальника политотдела.
– Пожалуйста, товарищ подполковник.
Покойный прапорщик Ноженко как-то первую миску борща поставил себе. Я швырнул в неё «пол-кирпича» черного хлеба.
– Чина не знаешь, собака!
У него капуста на ушах повисла.
– Я шеф-повар!
Через неделю был уже старшиной роты. Назначили комиссию по внезапной проверке полноты закладки в котёл. Я знал, что полной закладки не бывает. В тот раз наряд уволок ногу и жарил в автопарке картошку с мясом на смазке ЦИАТИМ. Агентура донесла. Хап – и взвесили выдачу. Как он не кричал, что «уварилось», я ему:
– Подожди, сейчас тебе принесут.
Приволокли бойцов с противнями. Командир ему этими черными кусками мяса в нос тыкал. Ключи от склада не только у шеф-повара были. Когда над ним состоялся суд чести, он, в силу своей неразвитости и косноязычия, оправдываться не мог, только мычал. Из задних рядов кричали:
– Так всегда, между прочим, воруют.
Мы нашептали Фонину:
– Бери его к себе старшиной, а то солдаты у тебя все раскрадут.
Бедняга Ноженко поник и спустя полгода помер. Пьяный заснул в машине и угорел.
Как-то на совещании я подрался с Кобелевым. Комендант с начальником группы выясняли отношения. Слово за слово, я его хватил табуреткой по голове. Он здоровый был – только зашатался, оторвал крышку от канцелярского стола – и на меня. Я пригнулся, крышка в окно, а то бы он меня убил. Пока Кобелев ходил за автоматом, меня на машине увезли. Ночью звонит мне на квартиру пьяный:
– Сейчас пойду тебя убивать.
Думаю:
– Иди-иди, кто тебе автомат даст?
Кобелев с горя напился, по дороге забился под теплотрассу (а было холодно – март месяц), и уснул. Патруль видит: замерзает подполковник. Стали тащить из-под трубы – он ещё ногами отбивается, оторвали воротник. Утром в комендатуре, едва я вышел на службу, меня поспешили обрадовать:
– Твой «абонент» (оппонент – Авт.) здесь.
– Да быть не может!
– Сейчас привезут. Командир за ним поехал в город в комендатуру.
Вижу: приехали. Выходит Кобелев, шинель в руках, повели на партсобрание. Я не рискнул его поздравлять, он бы меня после этого точно пристрелил.
Весь сыр-бор разгорелся из-за женщины, двое трезвых не поделили бабу из военторга; она нас обоих обманывала с начальником политотдела, его заместителем и командиром части. Поставляла одному книги, другому ковры, а третьему я уже не помню что. Не секса же ради мы с ней общались. Совместными усилиями её удалось выжить, ушла на другую площадку. На её место взяли, как нам казалось, «ручную» девку. Но хитрая белоруска Таня Лутова весьма скоро пристрастилась обвешивать солдат:
– Что я, за двести рублей работать должна?
Со временем она стала моей подругой. Во век не забуду её флегматичного:
– Я, нехай собе.
Каждый месяц у неё образовывалась недостача рублей на триста. Через «отдайся» я посылал «губарей» по свалкам собирать бутылки. У неё был талант – не беременела. Это редкость, тогда все норовили забеременеть и через политотдел подцепить молодого лейтенанта. Приходишь к ней в обед – кормёжка, сплошные дефициты. И ничего не хотела взамен. Кроме меня к ней ходил ещё мой кореш «сумавыживалов». Таня ко всем относилась одинаково, любимчиков у неё не было.
Если не ожесточишься – не выживешь. Как-то вечером шли толпой через гаражи, чтобы пролезть в дырку, минуя КПП. Стоят два мужика:
– А что вы здесь делаете?
Слово за слово. Пошли дальше, внезапно удар по голове, один мне заехал трубой. Я поворачиваюсь (спросить в чем дело) – он меня в глаз, но я устоял. Схватил арматурину и, подобно Д'Артаньяну, наколол на неё противника. Холодное оружие входит на удивление легко. Он вырвал арматурину из раны и побежал. Весь в крови упал на остановке, там его «скорая» и подобрала. К счастью, выжил. Я не признался в случившемся, а он меня не узнал. Выговор мне вкатили за нарушение режима секретности – шли в обход КПП. Когда я планировал наряды, стоял крик, плач и скрежет зубовный. Давил я нарядами немилосердно, пока самые сообразительные не поняли, что надо нести. Первым сообразил начальник 1-й группы.
– Зайди.
На столе двухлитровая канистра спирта. Я переписал наряды на вторую группу. Утром тот бежит с «портянкой».
– Посмотрите, что он на меня понаписывал.
Я закрыл дверь перед его носом, открыл с противоположной стороны и ушел. Сижу в каптёрке роты охраны, трескаю чай с тушняком. Главное – спрятаться перед разводом, чтобы график нарядов не перепечатывать.
Машинистки я боялся больше, чем начальника штаба. Обслуживающий персонал нужно любить. Люба знала, что я плесну, налью. Приходишь, бывало, к обеду:
– Девочки…
– Что-то жрать охота.
Звоню каптёру, тот несет торбу. Она мне:
– Тут исправления в график нарядов принесли. Так мне перепечатывать?
– Нет.
Взыскания в моем личном деле были записаны только рукой начальника штаба. Подходишь к ПНШ, он еле вырвался из «яйцеголовых».
– Только попробуй запиши, поставлю в наряд ДЧ – давно ходил?
Начальник штаба, узнав о таком, орал:
– Что, клан себе создал в штабе?
Надо признать, взыскания на меня накладывались экзотические. Они соответствовали масштабу моей буйной натуры. Некоторые из них я помню до сих пор: «За халатное бездействие при совращении личного состава прапорщиком Рязанцевым» (когда тот по пьяни склонял в гаражах солдат к сожительству, а я, дурак, дал ему машину); «За плохое состояние туалетов в казарме» (я в это время был в отпуске, но такие анахронизмы начальство не смущали); «За уклонение от политзанятий путём употребления спиртных напитков на службе»; «За морально-бытовое разложение» (раздевал в бытовке (поэтому «бытовое») «чипошницу», и нагрянула какая-то сука из политотдела).
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Целина
Стоило распространиться слуху о формировании целинного батальона, задолго до оглашения приказа солдаты начинали шататься по расположению с песенкой «Целина, целина голубые дали, мы такую целину на хую видали». Самая высокая честь, предоставляемая полку, – отправить целинный батальон – в перечне возможных бед находилась сразу после глада, мора и трясения земли. Узнав в «верхах» о предстоящем, командир полка неделю не мог прийти в себя, болел, случались сердечные приступы.
Сформировать три роты полного состава, укомплектованные автомобилями, даже в те годы было непосильной задачей для части. Тем более, что ездили на целину не куда-нибудь в Ростовскую область, где кормят от пуза, а к язычникам в Мордовию убирать картошку. Если говорят, что в Украине плохие дороги, то там (в Мордовии), кроме дороги на Ижевск, они отсутствуют полностью, только просёлки.
В преддверии такой задачи начинается комплектация. На площадку комплектации, обычно на стадион, стаскивают машины. Своим ходом они, конечно, не идут. Самые ходовые – ЗИЛ 157. На нем никого не задавишь, лихачить нельзя, от милиции не сбежишь, больше 60 км/час не развивает – ревёт и идет на взлёт. Машина примитивная, на базе «Студебеккера», но исключительно надёжная, в Афганистане зарекомендовавшая себя с самой лучшей стороны. Отсутствует гидроусилитель руля, а часто и тормозов; технически, её уничтожить невозможно. Собирают со свалки, где они лежат лет по 10 (это обычное состояние для 157-го). Моют, красят, и, что интересно, – заводятся. Дать ЗИЛ 130 или 131, значит больше его не увидеть. Солдаты продадут колеса, могут продать в колхоз и саму машину. Поменяют номера, и не докажешь. Зато 157-й не продашь. Это военная машина – за километр видно. Для укомлектования снимают, достают, покупают, продают все, что можно. Идет страшный ёб, каждый защищается, чтобы не ограбили. Ломают замки, врываются на склады, создают комиссии. Выдают новые палатки; прапорщик ходит и не понимает, почему все должно быть новое, вместо того, чтобы взять и спихнуть старьё. Под палатки изготовляют досчатые помосты, и это в пустыне-то. За ночь разбивают подходящий вагон, к утру на путях остается только железный остов.
Показуха дичайшая, на уровне замначальника полигона. На мобилизацию русской армии отводилось две недели, здесь начинали готовиться с мая, выезжали в августе – раньше не получалось. Недели через две начинают заводить цель, чтобы вся эта орава доехала до станции погрузки – двести метров от места сборки. С буксира заводят «колуны», когда тот пройдет метров сто, все несказано рады. Трубы у машин раскаляются, зажигание не выставлено.
Такыр превращается в военный городок. Если загнать машину в парк, сразу украдут аккумулятор и фары (то, что легко открутить). Потом, пока идет ремонт заднего моста, снимут движок. Военный закон, ничего не попишешь. Никто никому не верит, поэтому ремонт идет на ходу. Колышками условно огораживают КПП, шлагбаум, даже туалет, границы посыпают известкой. Основная проблема, чтобы солдат не сбежал обратно в расположение. Задачей комендантской службы было не пускать эту банду в городок. За неделю они опускались, норовили проскочить в столовую – второй раз поесть. Кормили их из котла, скудный рацион уменьшался раза в три. Какой прапорщик будет все закладывать в котёл, он же должен что-то поиметь с целины. Идет непрерывная борьба с внутренним врагом. Стоит мат, площадка превращается в бранное поле. Ночуют в палатках, по утрам не досчитываются 2-3х матрасов, кому продали – неизвестно. Создают полевую Ленинскую комнату, а так как она стоит на отшибе, солдаты за ней оправляются. В пустыне все пьют много воды, стул, соответственно, жидкий, вся территория загажена. По уставу, отхожее место в 40м от городка. Какой солдат туда побежит, когда в пяти метрах Ленкомната? А так как все дембеля, молодых нет, присыпать кучки никого не заставишь.
Параллельно идет отлов офицеров и прапорщиков. Отлавливают всякую тварь, чтобы хоть три месяца от них отдохнуть. Замкомандира части – новоиспечённый комбат – скрежещет зубами, когда читает характеристики, написанные, как представления на Героя Советского Союза. Согласно Постановлению ЦК КПСС лучшим из лучших оказана честь убирать картошку в Мордовии.
Солдат берут дембелей, проблем с ними не возникает, все хотят уволиться без задержки.
Наконец, часть строится на митинг, выносят знамя, подгоняют эшелон и, под музыку и мат, эту банду забивают пинками в вагоны.
Командир полка втайне крестится: лишь бы доехали до следующей станции, снять с себя ответственность. Что такое погрузить военную часть? Зрелище, подобное переправе Батыя через Итиль. Разве что вместо верблюдов и волов ревут моторы. Сначала машины, потом имущество, скатки, палатки, матрацы и, наконец, личный состав. Задача, чтобы никто не отстал. Грузились в теплушки, только офицерам для штаба предоставлялся плацкартный вагон.
Потом все это скопище (вагонов шесть-семь), отправляли километров за двадцать, на сортировочную станцию в пустыне, где они с неделю ожидали подхода других частей из ТуркВО, чтобы сформировать эшелон. Вся эта банда ползла в славный город Саранск, Ижевск или Марийск. Тащились недели две-три. Так как для народного хозяйства такая помощь была делом ненужным и вредным, эшелон пропускали в последнюю очередь, после грузов пятилетки. Толпа вшивела, заболевала и становилась окончательно неспособной к производительному труду. Процесс распродажи воинского имущества начинался уже в пути. Кому-то из прапорщиков в состоянии сильной алкогольной абстиненции приходила в голову спасительная идея:
– А не продать ли нам запаску (ЗиП)?
К военным эшелонам на станциях всегда подходит народ: люди знают – можно поживиться. Армия даже в пути была источником довольствования. Где ещё председатель возьмет колеса, а рачительный хозяин на дармовщину разживется комлектом ключей? Солдаты смекают: зачем одному и шинель, и бушлат. Поскольку шинель никто не купит, продают бушлат; сапоги тоже шли, но хуже. Прапорщик, продав бушлат, и вовсе обходился плащ-палаткой.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

В заштатный город Саранск прибывала публика бандитского вида, грязная, поизносившаяся и отощавшая. Эшелон встречало обкомовское начальство. Председатель исполкома, или секретарь горкома забирали командира батальона в баню. Тот ставил задачу командирам рот и исчезал на несколько дней. Митинг завершался, тут же направляли по колхозам. Начиналась разгрузка. Машины кое-как постаскивали, роты разъезжались по колхозам. Одно транспортное средство тащило за собой ещё три. Это никого из местных не удивляло, народ был беспробудно пьян и ни на что не реагировал. Наконец такая кишка вползала в колхоз, надо было размещаться. Предлагали несколько вариантов на выбор: местная кумирня – православная церковь без креста, заброшенная с 30-х годов, сельский клуб в таком же состоянии или школа. На время квартирования учеников выставляли, каникулы продлялись ещё на три месяца. Все равно в школу дети ходили мало, по той же универсальной причине: пить, курить и говорить учились одновременно.
Прапорщиков и офицеров размещали по «фатерам» к более-менее нормальным бабам. Наличие мужей в расчет не бралось. Бабы очень гордились, особенно, если доставался прапорщик: кроме всего прочего, он ещё и харчи приносил.
Пока было тепло, народ готовился, отдыхал, рылся в огородах, солдаты переходили на гражданку, возили обывателям сено. Уборка картофеля начиналась в разгар сезона дождей. Дожди в Мордовии плавно переходят в снег. Выручали колуны, хотя на следующий год пахать это поле уже не получалось. Картофель свозили в бурты мокрым, он едва ли долеживал до весны.
Быт поселян потрясал, даже в лучших избах корова стояла в сенях. Когда пьяный прапорщик ночью вползал в сени, то обязательно об неё спотыкался. Мог там и заночевать, если не встанет. Хозяйка, входя в сени, неизменно говорила:
– Ну, ты, [п.з..] старая, подвинься.
Корова безропотно подвигалась в указанном направлении.
Питие народа полностью определяло его сознание. Пили всё, осенью население переходило на настойку мухоморов – кайф сильный, а голова не болит. Берут мухоморы, добавляют специи: соль, лавровый лист, листья смородины, вишни, хрен – как в огурцы, только очень много воды; потом толкут, стоит 2-3 недели, сбраживается; шляпки грибов и плесень плавают сверху, как сопли, главное их не ухватить, когда пьешь. Начинаются местные празднества в честь Бога Кармакчи и Николача – Николая Угодника. У удмуртов «всё – Бог». Реакция на потребление этого пойла – жидкого наркотика – различная, кто хохочет, кто танцует, кто девку заломит в кустах. У них с этим свободно, начинают жить лет с 12-13. Если девку не драли, то и замуж не возьмут. На свадьбе невесту могут оттрахать человек 5-6, друзья жениха. Удмурту не убудет. Поражало, что председатель или бригадир мог сожительствовать с кем хотел, и это ни у кого не вызывало ревности.
Пережитки родовых отношений впечатляли, но татары ущемляли местных ещё больше. Татарские и староверческие села – абсолютно автономные территории. Вражда между татарами и удмуртами восходит ко временам Ивана Грозного. Последние помогли его войску переправиться через Каму, хотя должны были, по мнению татар, свои лодки сжечь. Им этот Иван Грозный ещё долго будет боком выходить, польстились на медные деньги. До сих пор каждый день неизвестные гадят под памятником царю в Казанском кремле и милицейская охрана не помогает. Правоверный татарин и в Москве плюется на Храм Василия Блаженного.
Татары, по тамошним меркам, трезвенники – ничего кроме водки не пьют. Поотнимали у вотяков пруды, в удмурдском селе – татарский пруд, в котором плавают тысячи татарских гусей. Если в селе живет татарин, он лавочник-продавец в магазине, сидит в тюбетейке и торгует. Из русских – только учительницы. Их загоняли на 2-3 года после окончания провинциальных университетов, и они сожительствовали с офицерами. Местные мужики все мыршавые. Явное вырождение по мужской линии – наследие колониальной политики. Все мелкие, бледные, к сорока годам – старики. Средняя продолжительность жизни 50 лет. Татары, напротив, все крепыши, выжили благодаря исламу, как и староверы.
Чуваши-мокша и ерзя тоже опущенные. Ерзя пропустили Ивана Грозного, а мокша нет. Все районное начальство – татары, а не местные. В Удмуртии основу экономики составляли зоны, предприятия ВПК и татарские колхозы.
Татарские села целинных бригад не запускали, солдат били смертным боем, те боялись показываться. Когда местные переругиваются через речку, вотяк кричит:
– Ты, татарский собак!
Ни советская власть, ни царизм не смогли насадить православие. За каждой мордовской деревней – священная роща, где они молятся своим богам. В праздник должны возливать, кто-то умный додумался возлагать пустые бутылки, вся роща завалена стеклотарой. Солдаты пронюхали: грузили мешками и сдавали. Бутылка стоила 20 копеек – пачка «Примы». Когда местное население стало возмущаться, изменили график, начали вывозить ночью. Те успокоились – не на глазах же воруют.
Обратный путь совершался во мраке. Спившаяся и духовно опустошенная толпа брела, подобно ополчению Минина и Пожарского. Колхозные трактора волокли машины в собачьих позах – одна на другой. Никаких оркестров и провожающих, все продано, проёбано, пропито. Предстояла длинная, долгая, голодная дорога в Казахстан. Что можно было взять в Мордовии? Картошки? В военных комендатурах по пути выбивали сухой паёк, с подходом эшелона коменданты норовили запереться, совали в окно свечи и газеты. Начальник караула крыл матом, кидал подачку на пол. Приветливых комендантов было мало. Военный комендант на ж/д транспорте – штатная должность, пережиток сталинских времен, когда шли в основном военные грузы. Теперь стало ещё хуже, загонят в тупик, и будет стоять до посинения.
Возвращаются с целины – медали горохом, следом уголовные дела. Налетают следователи, ищут «соучастников хищений в особо крупных размерах». В полку стоит вой, солдат прячут, переводят в другие части, хорошо, основных расхитителей уже «дембельнули».
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

«Бегуны»
Как и все армии, комплектуемые по призыву, Советская страдала от дезертирства. В 70-е годы оно стало подлинным бичом ВС. От дезертирства страдали и элитные части РВСН. В степи, во время «бегового сезона» (весной и осенью), дезертиры шли на звук поезда, в пустыне он слышен километров за тридцать. Некоторые, потерявшие направление и страдающие от безводия, сами бежали за моей машиной с криками – сдаваться.
В части объявился «бегун» – какой-то татарчонок с Поволжья; бегал пять или семь раз. Достал всех так, что его предали суду военного трибунала, по великой милости вкатили три года дисбата. По закону, дисбат – не тюрьма, служба в нем не уголовное наказание. Доставляет туда не конвой, а представитель части. Зная солдата, никто в полку ни под каким страхом не хотел его везти. Да ещё командир части наотрез отказался выдать сопровождающему пистолет или солдата с автоматом:
– Он всё равно убежит и оружие украдёт.
Умудрённый был человек, знал чем подобные случаи заканчиваются.
Нашли прапорщика Файкова. Он учился экстерном в офицерском училище, был уже на последнем курсе и отвертеться поэтому не мог. Командир мог не пустить на сессию: поставит в караул – и хана учёбе. Файков отнесся к порученному делу стоически, раз надо, так надо, «не минует меня чаша сия». Хотя солдат этот был не его, он его и в глаза-то не видел, но уже возненавидел того всеми фибрами своей души:
– Ты от меня, сука, не сбежишь.
Окрылённый этой мыслью, Файков пошел в ОРМ, там собственноручно выковал ошейник, приварил к нему метров шесть цепи от ворот, весом килограммов десять, конец цепи приварил к шестнадцатикилограм мовой гире. Цепь с гирей вместе с солдатским имуществом уложил в вещмешок. На гарнизонной гаптвахте татарчонка одевали, как парашютиста: ошейник на шее закрыли на замок, накинули лямки, завязали тесемки… Татарчонок так оторопел, что безропотно исполнял все приказания. Издали не видно, только из вещмешка торчит кусок цепи, да солдат сутулится. Но меньшую гирю не повесишь – с ней он мог убежать.
Везти нужно было из Ленинска в Кзыл-Орду, шесть часов поездом. Файков, не желая позориться, за пять рублей сдал татарчонка в багажный вагон, примкнул замком цепь к стойке, оставшейся длины хватало дойти до туалета. А сам сел в плацкартный вагон, где до самой Кзыл-Орды предавался пьянке и блуду с проводницей.
В Кзыл-Орде татарчонок медленно дошел до дисбата. Когда командир батальона увидал вериги, его еле откачали от смеха:
– Я всё видел, но такого…
Некоторых, действительно, привозили в машине, привязанными к палке.
Дисбат был «рисовый», солдат гоняли на рисовые чеки. За полтора года такой «службы» начинали гнить ноги. Освоившись, татарчонок решил бежать, гнилая натура брала своё. Вода с полей уходила в трубу, в неё он и нырнул. Внутри труба оказалась перегороженой решеткой, течение не позволяло выплыть обратно. В дисбате знали где искать, вечером, при проверке, достали багром. На этом его эпопея и завершилась.
После этого Файков резко пошел вверх, ему даже доверяли получать спирт. Вскоре получил лейтенанта, выбился в инженеры, а мог бы и пропасть командиром регламентного взвода – самая собачья должность. На ней Файков и научился выживанию. А послали бы какого-нибудь майора, от него солдат сбежал бы уже в Тюратаме.
Далеко не все дезертиры были настроены мирно. Некоторые, особенно грузины и прочие «лица кавказской национальности», захватывали отдельные кочевья, объедали мирных казахов, насиловали казашек. Любопытно, что сами казахи относились к этому бедствию стоически. «Апа», имевшая к тому времени по десятку детей, также не отличалась чувствительностью. Обычно военные власти скрывали подобные преступления. Тогда за изнасилование, да ещё связанное с бесчинствами по отношению к местному населению, виновным грозила «вышка».
Кроме обычных причин, к дезертирству побуждала и специфика местных неуставных отношений. Стройбат по своей природе – структура неуправляемая. Главенствующее положение в ней занимали чеченцы, армяне и уголовники. Допустим, один УНР захватывали чеченцы, другой – уголовники, разражались побоища на почве межнациональной розни. Горели бараки, побежденная сторона нещадно избивалась. Убийства были повседневным явлением, жертвы числились в «бегунах». Однажды я присутствовал при следственном эксперименте. Убийцы сознались и указали место, где в котловане залили бетоном труп. Дней пять долбили бетон отбойными молотками, пока нашли… Некий проезжающий майор однажды обратил внимание на дым, поднимающийся со свалки. Принюхался – воняет паленым мясом. Подъехал ближе – жертвенник, над огнем вертел, к нему привязан человек, рот заткнут, чтобы не кричал. Вокруг солдаты-строители медленно вращают вертел. Увидели майора – разбежались. Тот отвязал несчастного; на нем уже и кожа полопалась.
Редкие спасшиеся вынуждены были искать самые недоступные убежища. Как-то начхим полка, протравил брошенную шахту хлор-пикрином на предмет истребления расплодившихся в подземельях собак. Каково же было наше удивление, когда из-под земли выбралось и бросилось врассыпную несколько грязных, оборванных людей. Солдаты поймали одного, по ошметкам военной формы опознали строителя-среднеазиата.
– Ты кто?
– Салябон.
– Что здесь делаешь?
– Льомом били, – и показывает скрюченные разбитые пальцы.
Зимой строители жили в сорока местных палатках, где стоял лютый холод, а полевые кухни у них работали на солярке. «Деды» и «паханы» теснились вокруг печки, а остальные ютились по углам. Ещё одним преимуществом палатки было то, что она сгорала всего за три минуты, «эфиопы» выскакивали испуганные, но обгореть не успевали. От палатки оставались только тлеющие матрацы и вонючие паленые шинели.
Это была уже не «дедовщина», а неизвестно что. Мы солдат пугали: – Будешь плохо служить, отправим в стройбат. Я впервые видел прапорщика – замполита роты. Встречались и ротные командиры – прапорщики. Кто был бригадиром в зоне, оставался бригадиром и в отряде. Были целые городки строителей: «чеченские», «армянские»… Те же «зоны», только без колючей проволоки. Одного солдата-строителя, лет двадцати шести, пускали в бассейн для офицеров только потому, что он весь, от ногтей до ногтей, был обколот. Даже бабы из военторга приходили смотреть. Особенно их поражало изображение мухи на члене. Что она символизировала, я, по наивности, до сих пор не знаю, но бабы были ушлые и шалели. Было только одно условие: чтобы купался голым. С ним в обнимку и снимались. К слову, порядок в бассейне удалось навести только тогда, когда заведовать им поставили двух чеченцев из самых отпетых. Ночевать в казарму они все равно не ходили, в столовой не питались, честь не отдавали. Один из них носил фамилию Гилаев, может родственник? Физрук – расстрига нашелся, предложил им:
– Чем вам в тюрьме сидеть, лучше заведуйте бассейном.
Они навели порядок, нагнали строителей, сделали ремонт. Теперь на входе сидел солдат и сверял фамилии посетителей с мифическим списком участников соревнований. Всех непричастных и непонятливых вышибали с применением грубой физической силы. Чеченцы даже не давали себе труда материться. Блядей из военторга запускали только после отбоя, требуя едва ли не санкарту. Благо, чеченцы брезгливы: в воду не войдешь, пока не осмотрит фельдшер и не пройдешь через душ. Осенью нагрянула комиссия и бассейн закрыли за перерасход питьевой воды. Как-будто можно наливать в него воду из очистной станции.
Как-то зашел в «тифозный барак»; лежит один с гепатитом, весь желтый. На столе вместо лекарств – кусок ракетного кабеля СМКПВБ. На оплётке ножом вырезано «Партполитработа». Нам сдался один строитель-грузин.
– Я зарезал одного.
– Как зарезал?
– Ножом.
– А чего к нам пришёл?
– Далеко, домой не дойду, а эти зарежут. Лучше к вам.
Звоню в прокуратуру, те – ни в какую:
– Ты хочешь навесить на меня эту [маячня]? Выкинь его с площадки. Ещё раз возьмешь не нашего – приеду с проверкой.
Его еле выбили из камеры, цеплялся руками за решетку. Пробовали прижать дверями. Потом он прятался за баней. Когда выгнали за стрельбище, пошел на звук поезда. Мы ему ещё дали булку хлеба, чтобы не сдох. Вообще, народ был паскудный.
В системе было что-то «энкаведешное». Сначала отбивали почки, затем тащили в санчасть лечить, хлеб давали, воду. Я сейчас удивляюсь, зачем? Теперь бы они мне были на хрен нужны. Тогда мы все: я, прокурор, Язов, Горбачёв пребывали в одной системе и были скованы её цепями.


   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Проверка
Когда прибывает проверка из Москвы, создается специальная блядская группа в составе штабных девок и медсестер. Кожанов лично их проверяет на предмет «венерии», после чего девок поселяют в санчасти под видом медперсонала. Там кровати с деревянными спинками и пружинным матрацем. Попробуйте отодрать кого-то на солдатской, покрытой поролоном. На несколько дней санчасть превращается в бордель для мелкой сошки, полковников-тыловиков, которых не допускают в гостиницу на «десятку». Больных на это время выписывают, чтобы никто не спросил, почему синяк под глазом.
К приезду комиссий красили в маскировочный цвет фасады всех зданий (нам-то они были на хрен нужны, да и тень в пустыне не скроешь). Поскольку казармы с одной стороны покрашены, а с другой засраны, все задворки и тылы затягивали МЗП. Пустынный ветер мигом заносил в проволоку обрывки бумаги, очистить заграждения не представлялось возможным, – на них закидывали трос и стаскивали.
Накануне очередного грандиозного шухера, мне была дана команда: подготовить казарму к смотру и показательным занятиям по бытовому обустройству личного состава. Как водится, за три дня до занятий. Я распорядился выкинуть из казармы на стадион кровати, тумбочки и личный состав. Из отпетых создал группу ремонта и захвата тыловых объектов, поскольку кроме приказа подготовить казарму, мне никто не дал даже гвоздя. А когда я подошел к Вене Малыгину за известкой, он меня послал подальше:
– Много вас здесь шатается, не напасешься на вас извести.
В принципе, я знал, что он не даст. Пошел для очистки совести перед тем, как грабить его склад.
Короче, прибегая к открытому насилию, грабежам и к командному языку я за сутки довел казарму до зеркального блеска. И чёрт меня дернул вычистить оружие в адской смеси керосина, солярки и бензина. Все было хорошо, пока бестолковый каптёр Чашкин не слил эту смесь в туалет, а рядовой по кличке «Нос», злейший враг Чашкина, сел на очко и закурил. Раздался оглушительный взрыв. Контуженного «Носа» выбросило из кабинки, он потом до конца службы вздрагивал. В туалете повыбивало стеклоблоки и начался тривиальный пожар. Издали казалось, что в казарме жгут резиновые скаты. Пожар быстро потушили, но белоснежные стены стали черными. Пришел командир полка с замами, посмотрел на все скучающим взглядом и философически заметил:
– Ну что ж, старлей, до утра есть ещё восемь часов, может и успеешь. А не успеешь…
И ушел. Я понял, что подвиг Матросова, был ничем по сравнению с тем, что меня ожидает. Построил личный состав и сказал:
– Ребята, три отпуска…
Ко мне подошел старшина и предложил:
– Товарищ командир, идите отдыхайте. В четыре часа утра приходите принимать работу.
Я ушел в санчасть и с горя напился. Все равно утром снимут, поэтому не пошел смотреть ни в четыре, ни в пять часов. В шесть за мной пришел дневальный:
– Товарищ старший лейтенант, Вас просит зайти старшина.
Когда я пришел в казарму, она сверкала и сияла. Какой это было достигнуто ценой я узнал позже, когда начальник штаба надумал потащить меня на суд чести за разграбление не только складов, но и ЗиПов. Оказывается, пока я предавался пьянству и унынию, моя банда всю ночь вскрывала хранилища, в том числе и находящиеся под охраной часовых. Из приемной командира спёрли пиноплен и оббили бытовку. Изумленный командир утром только и вымолвил:
– Ну и сука же ты!
Больше ничего сказать не успел, так как в казарму уже входили проверяющие.
Проверяющих из Москвы мы никогда не боялись. Если поставит «двойку», его же и оставят в подразделении – «проводить работу по устранению выявленных недостатков». А куда меня из пустыни переведут? Попробуйте провести занятие с солдатами. С ними могли справиться только прапорщики. Проводят строевые занятия, только треск стоит от подзатыльников. «Равнение в шеренгах, четкий строевой шаг и рот на ширину приклада». Солдат не поёт – у него душа кричит. Молодые орут, сзади их под бока шпыняют. На плацу стоит такой мат, что бабы окна закрывают.
Был у меня в роте рядовой Каторгин. Как-то старшина, скуки ради, надел на него офицерскую портупею. А в это время комиссия раcходится по подразделениям: служба войск – в боевые, тыловики – на камбуз. Заходит в роту полковник из Москвы – наглаженный, лощёный, аж смотреть противно, духами от него прёт, и, главное, выбрит, сука. Взгляд орлиный, презрительный. Смотрит – стоит дневальный, рядовой солдат в офицерской портупее со штык-ножом. Ошалел. Смотрел-смотрел и ушёл. Спустя какое-то время появляется другой (в комиссии полковников, как собак нерезаных). Спросил что-то безобидное, кажется: «Как тебя зовут, сынок?»
Каторгин в слезы. Полковник перепугался насмерть. Я ещё нагнал на него страху.
– Поосторожнее с ним, товарищ полковник, ещё повесится.
По окончании проверки спрашиваю Каторгина:
– Ты почему плакал?
– А у него звезды на погонах такие большие…
Один проверяющий услышал истошный крик из бытовки. Вошел – старшина тупой машинкой с шестью сохранившимися зубьями стрижет орущего солдата, собственно вырывает ему клочьями волосы.
– Ты, падла, мог ножницами подстричься?
Подполковник поспешил вмешаться:
– Прекратите издеваться над человеком!
– Вас тут, проверяющих, до … шатается, а мне его, ишака, через пятнадцать минут на развод вести.
Проверяющий рванул за подкреплением, набежали замполиты. У солдата слёзы на глазах.
– Он тебя стриг?
– Я сам попросил.
– У тебя же вся голова красная.
– У меня всегда такая.
Старшина показал и новенькую машинку из комплекта для бытовки. К нему относились ещё сапожные принадлежности. Пользоваться всем этим, конечно, никому не позволяли. Не дай Бог, какая [б..дь] зайдет в бытовку или ленкомнату во время проверки. Не для того там наводили порядок. Дурь солдат очевидна: возьмет подшивку «Правды», вырвет кусок в туалет, да ещё и с верхней газеты с изображением генсека, а замполиту потом отдувайся за безыдейность личного состава из узбеков.
Некий высокий генеральский чин в порыве любви к личному составу подошел к низкорослому татарчонку по имени Салты-Балты Омар Омарович и спросил по простоте душевной:
– А покажи мне, солдатик, нашего врага?
Омар Омарович – рядовой и необученный – выпучил глаза, начал дико озираться. Потом метнулся к стенду с членами Политбюро. Проверяющие обмерли, генерал от страха покрылся синими пятнами. Рядовой Омаров внимательно осмотрел членов Политбюро и, не обнаружив среди них врагов, двинулся вдоль стены, внимательно исследуя все стенды по порядку. Наконец остановился возле одного с надписью: «Империализм – враг мира и человечества», расплылся в счастливой улыбке и сказал:
– Во!
Все вздохнули с облегчением. Замполит после такого испытания пошел в санчасть пить корвалол, а генерал-проверяющий больше никуда не ходил и никого ни о чем не спрашивал, даже офицеров. Взводный отхлестал Омарова по роже и отправил до конца проверки на стрельбище со строжайшим наказом – никуда не высовываться. Знаем мы вас, сук!
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Госпиталь и кладбище
… Дикий крик. Заносят солдата. Один из сопровождающих выкладывает на стол окровавленную майку, в ней – голова.
– А её ещё можно пришить?
Оказалось, ехал строитель, машина заглохла, водитель вышел из кабины на проезжую часть. Сзади ехал другой строитель, прижал того бортом – оторвало голову. На такие мелочи никто не обращал внимания и второй строитель поехал дальше. У него не было даже зеркал заднего обзора. Хорошо, пассажир-земляк нашёлся, подобрал голову в майку – и бегом. Рассказывал, что пробежал метров триста, а глаза ещё моргали.
В должности коменданта приходится исполнять и неприятные обязанности. Одна из них – производство расследований в случае гибели военнослужащих. Прапорщик Храповицкий на почве неизлитой любви и неизлечимого триппера повесился на офицерском шарфе под окном у начальника штаба.
Начальник штаба долго потом жаловался:
– Сука, не мог под окном начальника политотдела, на соседнем карагаче.
Это ещё что, другой повесился на женском лифчике, сидя у кровати на корточках. Мы его чуть разогнули, когда в гроб клали. Человек должен правильно вешаться, чтобы не причинять неудобств при положении во гроб.
Капитан на майорской должности, начальник КИПа, ушел летом в отпуск и повесился. Висел, пока не потёк, и соседи не забеспокоились.
Вошел я туда по долгу службы, солдаты в противогазах и ОЗК начали в обморок падать. Кое-как собрали мы его по кускам в целлофановый кулёк, повезли в морг. Те:
– Идите на хуй с таким товарищем!
Положили кулек в гроб, так и похоронили. Самое пикантное то, что когда палас из-под удавленника вытащили из квартиры на просушку, казахи его через пять минут спёрли. Вдова нам потом проходу не давала:
– Где палас?
Мало того, пока солдаты убирали квартиру покойного, начальствующие лица дожидались конца процедуры на улице.
Первым спохватился замполит, ответственный:
– Что-то они там долго моют. Идите, проверьте.
Действительно, солдаты обнаружили недопитые покойным запасы пива, водки, спирта и слонялись теперь пьяные среди вони и мух. Как заявили о случившемся начальству:
– Это они придурели от трупного запаха.
«Отравленных» добивали уже в каптёрке.
А как раз перед случившимся прапорщик Кобзарь украл у несчастного стол. Чирков его постоянно доставал:
– Верни стол. Это он из-за тебя повесился. Он к тебе по ночам не приходит за столом?
Прапорщик сперва крепился, потом выкинул стол на улицу – был суеверен.
На вскрытиях присутствие коменданта обязательно. В морге прохладно, работавшие в нем солдаты тут же спали: покойники в камерах, а они на кроватях. Когда надо резать, кровати отодвигают, достают его из шкафа. Солдат ножом соскребает жир с черепа. Врач без перчаток, курит, медсестра пишет. Я сижу, от подступающей тошноты жгу газеты. Столы шлангом поливают.
– Можно я на улице подожду?
Врач, вместо ответа, тычет мне в лицо селезенку:
– Смотри, как она увеличена.
Вроде бы я видел нормальную селезенку.
– Не надо, я отсюда вижу.
Или:
– Рваная рана головы. Размер… Идите смотрите.
– Я вам верю, доктор.
Лейтенант Стамати, потомок знаменитого молдавского хирурга, был любитель резать. Поначалу врачей к живым не допускали. Ели там же, в компании раздавленных и разбитых.
– А тебе не страшно?
– Не-а.
Но это ещё ничего, солдаты были и санитарами в роддоме. Санитарок не хватало, начальство смотрело сквозь пальцы. Тем более, что по интеллекту казашки их не превосходили. Бабы рожать боялись. Мне жена рассказывала: ходят звероподобные морды:
– Вас побрить, или Вы сами?
Попасть в госпиталь и там «закосить» – остаться до дембеля санитаром – было золотой мечтой ушлого солдата. Таких «шлангов» именовали «энурезами». «Закосившего» в госпитале ждала сытная и спокойная жизнь, пока он не залетал на пьянке, самоволке или бабах. После чего проштрафившегося «санитара» выбрасывали назад в часть, где его ожидало всеобщее презрение и ненависть сослуживцев. Также в госпитале именовали и больных из числа солдат. Основным методом лечения была трудотерапия.
Ежедневно полагалось возить больных из санчасти на обследование в госпиталь. Неизбежно возникала проблема со старшим, который должен был везти это разноязыкое племя к терапевту. Офицеры воспринимали миссию старшего как наказание. Теооретически, взыскание каждому было обеспечено. В помощь старшему выделяли дюжего фельдшера. На утреннем осмотре старшина давал команду:
– Шароёбы, выйти из строя!
Толпа послушно брела на мотовоз. Проблемой было привезти их обратно, т.к. в поликлинике они разбредались по кабинетам. Поскольку там толпились сотни солдат из разных частей, все на одно лицо, отличить своих от чужих было весьма проблематично. Пользуясь бесконтрольностью, мнимые больные тут же отоваривались портвейном. Но на этом хождения старшего по мукам ещё не оканчивались. Солдаты безбожно просыпали пересадки в мотовозах и заезжали кто знает куда. В обязанности старшего входил поиск потерявшегося солдата по площадкам, что напоминало известную загадку: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Опасность заключалась в том, что испуганный солдат сам норовил вернуться на свою площадку и попадал в лапы бдительных комендантов. Он вызывал подозрение уже тем, что испуганно метался, а не делал вид, что занят и сновал как все. Комендант его закрывал в клетку и никому не сообщал – кому надо, тот сам найдет. Заодно можно и слупить со старшего. Солдат с момента поимки становился товаром, и важно было не продешевить. При существовавшей на полигоне связи оповещения держать его можно было до страшного суда. Вся связь осуществлялась через коммутатор по позывным. Мало того, что надо было знать позывной площадки или части, нужно было ещё упросить телефонистку, чтобы она соединила:
– «Попона», дай «Канат».
– Алло, «Канат», «Канат!» – дай «Рассвет».
«Рассвет» уже не знает твоего голоса. Чувствует, что не начальство звонит и обрывает тебя на полуслове:
– Пусть тебе жена даёт!
И кидает трубку. Ты осознаешь беспочвенность своих претензий, собственное ничтожество и прекращаешь поиск по телефону. Конечно, «Попона» знает, что если не соединит, ты придешь и её удавишь. А где искать этот «Рассвет», да и кого ты там удавишь… Приходилось ездить вдоль пути следования мотовоза и искать в комендатурах. Поэтому, когда лейтенант находил такого, то начинал бить прямо в камере. Независимо от исхода поиска, взыскание старшему было обеспечено.
Начмед Кожанов был одним из двух офицеров в полку, читавшим военные журналы. Он первый узнал о существовании СПИДа. После работы он даже ездил куда-то, операции делал, желудки вырезал. Прийдешь к нему в санчасть, начнет лекцию читать «о вреде жизни»: например, к чему может привести заражение на пальце. В ответ я, бывало, допытывался, зачем врачу читать, умеет пальцы зеленкой намазывать и хватит. Признаться, меня удивляли его лекции. Загонять на них пятидесятилетних капитанов, испытавших на себе и пивших все, и говорить им о вреде алкоголя?..
Санинструктор-казах принципиально ходил оправляться за НП, никак не могли заставить его пользоваться туалетом. Вздумал лечить солдата от дизентерии. Размешал в кружке воды ложку хлорки, потом добавил ещё, собирался дать выпить страдающему. Еле отняли. Как-то понес на НП обед командиру полка. Тот заметил грязный палец, окунающийся в миску супа и растер ему об физиономию булку черствого солдатского хлеба. Вообще, за ротными санинструкторами нужен был глаз да глаз. Например, чтобы не вздумали пользовать страждущих медикаментами из санитарной сумки. Те предназначадись для проверяющих. Первый закон – ничего не расходовать на солдата.
Прививки в части носили характер эпидемии. Дня и часа никто не знал – чтобы не разбегались. Объявляли какой-нибудь смешной повод, народ сползался. Из-за столовой выбегали люди в белых халатах, оцепляли плац, выстраивали всех в очередь, как баранов на бойне. Прапорщик Котлов шел первым, становился у стола спиной к начальству, пока его кололи, свободной рукой хватал спирт, положенный для всех «на протирку», и выпивал. После других пить брезговал:
– Они потные.
Остальных кололи «пистолетами» насухо. Начмед молчал, какая ему разница.
Самое хреновое в обязанностях коменданта – организовывать похороны военнослужащего. Как-то, уже на «гражданке», я встретил своего бывшего командира полка. Тот был сильно напуган: во время ремонта у него на квартире погиб рабочий.
– Чего вы переживаете? Помните, у Вас в полку солдат застрелился, так Вы его хотели завернутым в плащпалатку закопать в канаве и сказать, что сбежал?
Действительно, был такой случай.
– Так это же в армии.
– А это на гражданке, в юридической практике такое называется «несчастный случай». Только не говорите, что вы его поили.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Покойного солдата надлежало отправить на родину, это мороки, еботы. В городе не было ни одного бюро ритуальныъх услуг, поэтому их оказывала часть, где служил покойный. А завод Жвилина специализировался на цинковых гробах. Ох, и драл же, сволочь, немилосердно: литров десять за оббитый цинком гроб. Нашли ящик от запчастей, придали ему гробообразную форму. Меряли живым солдатом:
– Ложись.
– Я боюсь.
– Ложись, ёб твою мать! Ну как, нормально, не жмёт?
Согласно наставления по ведению ротного хозяйства, покойнику выдаются со склада две простыни, наволочка и госпитальные тапочки, все остальное – из подразделения.
Проблема заключалась в том, что в госпитале или на заводе парадку могли украсть и перепродать строителям. Одного раба Божьего обворовывали два раза. В конце концов плюнули и порезали китель на спине. И тут, как на грех, мамаше вздумалось посмотреть, не били ли сынка перед смертью: перевернула, а там – все располосовано бритвой. Ох, и вою было! Пришлось одевать в четвертый раз. В то время интерес родителей к причинам смерти солдата был сугубо платоническим. С точки зрения закона, они ничего не могли доказать.
Военное кладбище находилось на 13-й площадке. Чтобы его ни с чем не перепутали, на входе стояла палка с перекладиной, на которой висела ржавая табличка: «Место погребения военнослужащих и членов их семей». При погребении возникали две проблемы. Провести покойника через КПП, для чего нужно было оформить на него материальный пропуск, как на вещь, которая пересекала границу полигона. И самое сложное – найти кладбищенского сторожа, чтобы он указал место для могилы, и, главное, дал справку о захоронении, для того, чтобы живущие родственники могли указать в личных делах место захоронения, как этого требовал КГБ при оформлении на допуск: «Умер там-то, захоронен там-то». Брал сторож недорого: всего литра два спирта. Но тот, кто рисковал похоронить без его ведома, мог и нарваться: сторож выкапывал покойников и поднимал скандал. Закон был на его стороне.
Кладбище выглядело уныло и мерзко: земля, как асфальт, копаешь – искры сыпятся. На Судный день они вряд ли встанут. Место проклятое. В шестидесятые годы прямо на кладбище упал самолет с детьми. Вокруг – выжженная солнцем пустыня, могилы выдуты ветром, дёрна нет, поэтому над ямой на курьих ножках возвышается пирамидка со ржавой звездой. Ветер гоняет истлевшие солдатские фуражки с предусмотрительно прорезанным верхом – чтобы казахи не воровали. Оградки повалены. При новых похоронах брали оградки со старых могил, красили и ставили. По кладбищу можно было изучать историю полигона. Больше всего гибло людей в пятидесятые-шестидесятые годы, в основном солдат. Тогда не жалели человеческий материал для достижения имперских целей. Ракеты летали не только на гептиле, но и на крови первопроходцев Байконура.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины


Нычки
В части, как и в любом коллективе, жизнь протекала в двух измерениях: на виду у начальства и сама по себе. Эта вторая была намного содержательнее. Казалось бы, в воинском коллективе все регламентировано и определено, тем не менее в расположении насчитывались десятки «нычек», «кандеек», «каптёрок», в которых бурно кипела жизнь. Такими злачными местами в полку была пожарная команда, всевозможные склады, БПК, КЧП, стрельбище, автопарк… Наиболее почетным притоном для самых избранных, считался продсклад. В английском парламенте кто-то сидел на мешке шерсти. Я, скромный армейский капитан, возлежал на мешке лаврового листа, это было единственное мягкое и относительно не пыльное место на всем складе. Попробуйте возлежать на перловке. Основным занятием, я бы сказал тайной церемонией, было «потеть масляком». На солдатский поднос выкладывали 5-8 кг масла, и тонко, так чтобы светился, нарезали хлеб. Масло намазывалось слоем не менее 2-х см, сверху, в зависимости от вкуса, посыпаешь сахаром или солью. Хлеб был нужен только для того, чтобы пальцы не мазались. Заваривали чайник крепчайшего «чифа». Заодно ели экзотические (тогда) рыбные консервы, вроде горбуши, или посылали бойца за «икрой» – рукой, по локоть в рассоле, выловить из бочки селедку с икрой, выпотрошить её и подать в миске с луком и постным маслом. Икру мяли и ели ложками, как и положено в России. Пиршество сопровождалось неспешными разговорами о жизни, женщинах или рыбалке. Служебных тем старательно избегали. На штабеле мешков до неба, в складской прокладке лежат человек шесть. С обеда.
– Сколько до мотовоза?
– Часа четыре.
Скуки ради можно было взять у часового-зенитчика карабин и пострелять в ящик с киселём. Выстрелов снаружи не слышно, были б только свои патроны. Часовой так и вертелся вокруг:
– Иди сюда! Дай пострелять.
– А что Вы дадите?
– Две банки кильки или банку тушенки.
Он рад, откроет банку штыком и за складом сожрёт. Кто ему даст? Главное – быстро, чтобы никто не засёк. Часовому запрещается есть, пить, отправлять естественные надобности, поэтому он все делает одновременно. В ореоле зеленых мух, рот красный, но не от красной рыбы, а от кильки. Мясные или рыбные консервы ест пальцем, так как штык торопится примкнуть к автомату. За складом все загажено. Начальника штаба спросили:
– Чем ты их кормишь?
Вторым притоном служила крыша пожарной команды. Весной там было хорошо. Залазили по карагачу, все пожарные лестницы на всем полигоне (да и во всей Советской Армии) были предусмотрительно обрезаны, чтобы солдаты на крышах не загорали и никто не повесился. Разбирали черепицу и прыгали через образовавшееся отверстие внутрь, на матрацы.
Все пороки буржуазного общества не были чужды замкнутому миру космодрома. На одной из «площадок» в корпусе КП и А за замаскированной дверью имелся форменный притон. На стене висел лозунг «Своим посещением ты мешаешь занятым людям». За стеллажами замполит с удивлением обнаружил ход, ведший в целый ряд помещений, не обозначенных ни на каких планах. Там «папа» Синицин играл с прапорщиками в карты на деньги и продукты. Когда проигрывали получки, играли на тушенку, вещеваки ставили на кон брезент, полушубки, танкачи. Молодых лейтенантов обдирали, как липку.
Со стороны это выглядело так: покружится такой Синицин на разводе, раз шесть зайдет к начальнику штаба, пока тот не выгонит:
– Тебе что, делать нечего, Иван Павлович? Идите, займитесь делом.
Это означало, что на сегодня ты не нужен. Главное, чтобы не захомутали с утра. Надо создать оптический обман, иллюзию присутствия.
– Кто видел Синицина?
По громко говорящей связи «ищут дурного». Сидит в каптёрке, прибегает «эфиоп»:
– Вас вызывают…
– Если ты, еблан ушастый, ещё раз зайдешь, я тебя…
Если не захомутали с утра – всё, можешь идти пить, спать, можно сбежать с площадки.
Когда я отошел от социально-полезной деятельности, и у меня появилась ВАИшка: этих престарелых набивалась полная машина. Они собирались у поста ВАИ, я с мешалками довозил их за 20 минут до города, высаживал у КПП и ехал назад. Они брели в «стекляшку» за вином, а оттуда в гаражи.
Библиотека части также служила очагом разврата. Там собиралась публика, приближенная к замполиту. Одно время эту компанию возглавлял майор Нежорин: замполит части, интеллектуал, злостный антисоветчик и горький пьяница, впоследствии блестящий преподаватель ВПА им. Ленина. Это он перед праздниками всех инструктировал о вреде пьянства и единственный попадал в комендатуру. Мне он напоминал швейковского патера Лацину.
Библиотека работала по особому графику, неведомому личному составу. Солдат, записавшийся в библиотеку, вызывал подозрение. Лучше послать замполита:
– Пойди, проверь, какая там [б..дь] записана, и всех читателей из роты выгнать.
Хорошо баба не дура – солдатам книги выдавать, их никто не возвращал, завезут в караул, потом библиотекарь бегает за ротным. В карауле книги накапливались усилиями поколений читателей очередных призывов. Обилие газет и пропагандистской литературы решало проблему туалетной бумаги. Поэтому книги большей частью сохранились. Одним из побочных способов применения было и использование их в качестве мишеней. Три тома сочинений Ленина автоматная пуля уже не пробивала.
Библиотекарши так часто менялись, что никакого учета не велось, в последний раз книги клеймились в шестидесятые годы. Все новые поступления в библиотеку перебирались и делились по чину. Книги поприличнее хранились в сейфе или были уже проданы начполитотдела. Политиздатовский ширпотреб сразу сваливали в угол. Вообще, армейские библиотеки – кладезь антиквариата. В них регулярно поступали циркуляры: каждого неугодного правителям автора – убрать. А так как книги не жгли, их сваливали в подвал или по углам: приходи и ройся. Там я находил реляции Суворова, Кутузова, Ушакова, два тома Тухачевского, Клаузевица, от безделья набирал подшивки «Огонька» 50-х годов.
Достучаться было проблемой: к библиотекарше приходили подруги, запирались и чаёвничали. В ответ на настойчивый стук раздавался голос замполита:
– Я тебе постучу!
Любой ретивый читатель норовил сразу же исчезнуть. Замполит всегда мог объяснить своё присутствие в библиотеке, а вот что там в рабочее время делать читателю? В отсутствие замполита библиотекарь угрожала: «Я сейчас позвоню замполиту!», что охлаждало пыл желавших дорваться до глагола.
Поломала эту систему мордастая дочка «папы» Синицына. Он её по дури устроил в библиотеку, думал – выйдет замуж за лейтенанта. То же мне, додумался влить 18-летнюю девку в воинский коллектив! Она впала в такую эмансипацию, что через три месяца спала с солдатами-узбеками. Папа за голову хватался. Замполит Дьячков, с виду «голубой», гарем из библиофилок себе не создавал, её к сожительству не склонял и не интересовался с кем она спит. Коллектив смотрел на неё, как на зверюшку.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Племя младое, незнакомое…
… и наглое. Комсомольские работники отличались особым «шаровством». Чем занимался секретарь комсомольской организации? Устраивать пикники, как в других местах, им не доверяли, у нас их устраивали прапорщики. Раз доверили им поставить памятник «Боевой путь части». Солдата в каске сразу окрестили Иваном Ивановичем. Его дебильная морда поразительно напоминала предыдущего командира полка, Рокотова Ивана Ивановича. Откуда-то притащили и пушку «сорокапятку». С этого и началось. Каждую ночь её стаскивали с пьедестала, и солдаты-«первогодки» катали на ней «дембелей» по плацу. Писали на стволе «ДМБ-85» и «Вася – член». Когда пушку в очередной раз утром обнаружили у столовой, я поставил задачу прапорщику:
– Товарищ прапорщик, идите сюда. Почему пушка стоит возле столовой? Если ещё раз будут кататься на пушке – уволю к ёбаной матери!
Легко сказать «обездвижить пушку», но как? Забетонировать – пропадет вся красота. Заварить колёса, – так они МАЗы заводят с толчка. Взвод ставит машину под уклон и толкает. Также заводили и трактора, думаю, что могли бы и танки… Вы никогда не догадаетесь, какое решение было найдено. Простое до гениальности – пушку покрасили серебрянкой, чтобы солдаты на неё не садились.
Замполит полка Дьячков не выговаривал букву «л» и вместо неё произносил «в»: «вампочка-кивоватка». Его идиотизм выражался ещё и в том, что он учился в ВПА им.Ленина заочно. Там пять лет изучали марксизм-ленинизм. Мой замполит Борис Лопаткин – «Бен» – чем-то напоминал фельдкурата Отто Каца. Во время службы «полевой обедни» ставил пластинку «Малая Земля», размером напоминавшую диск культиватора – 45 минут каждая сторона. Солдаты сладко спали под мерный шум. Когда его заставляли «читать проповедь» – устраивать политзанятия, он не утруждал себя конспектом – читал прямо из журнала «Коммунист Вооруженных Сил». Солдата, додумавшегося спросить, сколько немецких дивизий насчитывалось на Восточном фронте, лупил указкой по голове. Форму презирал, рубашку не стирал, обувь не чистил, погоны на плечах загибались крылышками. Однажды замполит части застал его пьяного, спавшим на кровати в каптёрке.
– Как Вам не стыдно, товарищ Вопаткин!
– Я не Лопаткин, я – «Беби».
Родом он был с Дона и люто ненавидел политработу, замполитов и, кажется, саму советскую власть, что и не удивительно. Спустя два года пребывания замполитом роты, был направлен на повышение на капитанскую должность, замполитом в учебную батарею.
Подобную ненависть к советской власти у политработников я встречал часто. Ещё в годы моей солдатской службы, наш завклубом, родом из западной Белоруссии, при каждом удобном случае живописал, как им жилось при «панах».
Пропагандист полка майор Авдонкин, кличка «Гандонкин», помешался на почве борьбы с маоизмом. Сам чуваш по национальности, едал окрошку – помидоры с молоком. Его жена мастер спорта, была феноменальной блядью, что нисколько не смущало мужа, философствовавшего с истинно чувашским стоицизмом:
– Лучше есть мёд обществом, чем говно в одиночку.
Все пропагандисты почему-то отличались косноязычием. Замначальника политотдела полковник Харитонов (кличка «Бу-бу») после службы умудрился устроиться сторожем в детсад. Офицеры приходили туда пьянствовать. Отличался зверским здоровьем, выпивал за раз из горлышка фляжку спирта. Воду на рыбалку не брал, пил из Сыр-Дарьи, что для нас было равносильно самоубийству.
Однажды Харитонов мне велел доставить огурцы с бахчи. Заказывал с мизинец, а бестолковый прапорщик насобирал с указательный палец, да ещё и свой. Как истинный политработник, Харитонов в выражениях не стеснялся, бдя свои свой интерес, набросился на меня, как на врага народа:
– Мудак, что ты привез?!!! Я что говорил, какие размеры должны быть?! Что ты привез?! По морде тебя сеткой?!
Я бросил огурцы в прихожей – и ходу на улицу.
Когда Харитонов приходил на склад, начинался форменный грабёж. Его манера говорить – непередаваема; такое впечатление, что он, подобно Домосфену (тот тоже был косноязычен), держал во рту камни.
– Что это у вас? Рыба. Какая рыба? Окунь. Окунь – не надо. А это? Покажи! (неспрятанный ящик) Горбуша? Ну, давай, ложи, ложи. Для кошечки, ящик. А это что? Паштет. Чей?
– Не знаю.
– Попробуй, – (солдату) – хороший? Ну хватит, хватит, ложи. Весь ящик ложи в машину.
Начальник тыла потом елозил прапорщиков мордой об ящики за то, что не спрятали дефициты. Но разве от Харитонова спрячешь? Чтобы никого не подвозить и доставлять товары, он специально пользовался не «Волгой», а «УАЗиком» со снятыми задними сиденьями. Книги, приходившие в «Военторг», конфисковывал в секунду; жена продавала их на рынке. За нетрудовые доходы сражался, как лев, хотя на собраниях выступал с резкой критикой. Оставшееся от служения Партии и народу время он уделял поискам женихов для своих мордастых перезрелых дочек. Холостым лейтенантам не было спасу. Они его боялись, как чумы. Однако двум спастись не удалось. Ныне «Бу-бу» ошивается в Украине, где как ветеран получает приличную пенсию и пользуется всеми льготами.
Ушлый замполит Паша Саенко набил полированную доску гвоздями так, чтобы дневальный, сидя на тумбочке, не мог прислониться и уснуть. Все гордились таким достижением, а Паша поступил в Академию им.Ленина. Что из него вышло – не знаю.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Каптёрки
На боевых «стартах» можно ошалеть от обилия всяческих каптёрок и сторожей. Перед тем, как заступать в караул, солдат строго-настрого инструктировали, чтобы ничего блестящего не откручивали. Сидит солдат в будке, его не кормят. Везут пищу караулам, какой-нибудь сердобольный начальник попросит:
– Завези и моим.
Вот он и ворует. Описать эту эпопею беспрерывного вандализма иначе, чем простым перечислением эпизодов, невозможно.
Поддеть каптёрку – такой шик! Как-то я сам учинил налёт на каптёрку майора Гриднева. Ограбили четвертую команду дочиста. Попробуйте выбить ночью из вагончика или подвала солдата-сторожа. Он прекрасно знает, что в это время поднадзорный человек и носа не высунет, на промысел выходят преступники. Остается только поджечь или вылить ведро хлор-пикрина, если сооружение капитальное. Поэтому тактика у «наездников» иная – загнать обкуренных сторожей под нары. Несколько выстрелов в воздух, молотком по стеклоблокам, закрутить двери проволокой и вперёд со свистом и улюлюканьем. Влезли в потерну через кабельный люк и повыносили всё дочиста. Гриднев полгода думал, что оно (имущество) у него есть, пока не увидел на одном из солдат бушлат со своим клеймом. Начал его душить, тот сознался, что ему на складе выдали. Кинулся в потерну, отворил дверь, а там одни гнутые солдатские миски (в спешке потоптали). Ходил в прединфарктном состоянии, и не пожалуешься, – «А зачем ты там хранил?»
Начштаба поинтересовался
– Это твои?
– Я объект охраняю.
Сунул под нос постовую ведомость с подписью и гербовой печатью.
– Никакого люка там нет.
Я сначала искал подходящие для ремонта караульного помещения стройматериалы. Но при виде столь обильной добычи вошёл в раж. Чего там только не было: эпоксидка, рубероид, сломанные кровати, дырявые матрацы, вёдра, кабели, парадные шинели. Сделали две ходки, гребли все подряд, солдата я проинструктировал:
– Скажешь, налетели строители, отпиздили тебя, а сам плачь.
Он так и доложил.
Самой большой из моих авантюр была кража кранов на девятнадцать миллиметров. «Яйцеголовые» ходили, головами качали. Рядовой Каторгин только тем и занимался на посту, что расшатывал решётку. Я ему отпуск дал.
Приказали мне зимой проложить траншею. Грунт мерзлый, не поддаётся. Спёр бочек пятнадцать напалма – еле отогрели. Хозяин хватился – я ни в какую.
– Мало, что «зеки» (арестованные, привлекавшиеся мною для работ) написали. Они что, отличат напалм от старых шин, которые я жёг? Товарищ полковник, у меня есть версия: солдаты украли напалм, думали бензин, хотели продать казахам .
В отместку «Жуку» я спалил на Гнилом озере штук двадцать-тридцать числившихся на нем БДШ (больших дымовых шашек) «Жук» бегал:
– У меня БДШ спиздили!
Кому они нужны?
На НП, с которого в 1966г. показывали старты Де Голлю, посрывали двери, доски, линолеум, что не смогли оторвать – подожгли. На НП были установлены ценнейшие камеры, фиксировавшие пуск с 3-4 точек с интервалом 0,01 сек, чтобы в деталях установить причину возможной аварии. Я таких объективов больше нигде не видел. Боялись, что украдут. Не учли солдатскую психологию. Зачем солдату камера? Плёнку ещё можно порезать и вставить в погоны на «дембельской» форме. Бойцы нашли этим линзам применение – выжигали надписи ДМБ-82. Уснёт «корешок», наведут ему на штаны, через секунду – волдырь. Не спасали никакие чехлы.
Стеклоблоки меняли на ПШ, на цемент… Это варварство продолжалось до тех пор, пока стеклоблоки не поднялись в цене, тогда мы их начали аккуратно вынимать и продавать «Додону» в столовую. Обычные окна солдаты открывали и залазили в столовую, а решетки на окна ставить запрещалось, согласно требованиям пожарной безопасности. И не только для этого. Полы в столовой цементные, а стены крашеные, и если окна сделать из стеклоблоков, то мыть и дизенфецировать можно было с помощью пожарной машины. Это выглядело так: столовую заливали водой с пеной на два метра. Наряд с гиком и свистом сбивал пену в канализацию напором воды. Это «развлечение» длилось всю ночь. Зато было чисто, даже крысы тонули.
Солдаты продают всё, кроме того, что не едят казахи: пшёнку, перловку, свиную тушёнку, рыбу…
Микросхемы продавали гражданским на золото. Изготовители ракет хорошо знали, чем из их начинки можно поживиться. Плохо то, что с космодрома домой ничего не вывезешь, даже контейнером, хоть инструментов я набрал вдоволь. Весь быт космодрома был приспособлен к стандартам космической техники. На боксах с «изделиями» висели секретные замки. Они лишь недавно появились в продаже. Разрезать такой нельзя – металл только белеет. Вскрыть отмычкой тоже, даже наплевать со злости нельзя – отверстие крышечкой закрывается. Через месяц все эти замки висели на гаражах. ЗИП к ракетам был производства ГДР, красивый, никелированный. Гаечные ключи для сборки ракет были с динамометрами, регулирующими максимальное усилие. Ракетчики обходились без них, крутили разводными на глаз. С ракетами никто особо не церемонился. Старший лейтенант Кравченко умудрился соединить разъём на 16 штекеров от системы управления с разъёмом на 24 штекера от системы энергоснабжения. Восемь разъёмов он согнул каблуком сапога, остальные в испуге соединились. Она бы так полетела…
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины


Отдельная инженерная испытательная часть -
в просторечии в/ч тридцать четыре по двести. Наш полк формировался в Малой Вышире в 1941 г. каким-то капитаном. После первых боёв полк исчез из виду и объявился только в 1944 г. в резерве Главного Командования и начал свой боевой путь. Исторический формуляр полка поручил мне написать начальник штаба Абельгазин Карим Абельгазинович, кличка «Абель». Этот бред из 1941г., написанный химическим карандашом малограмотными писарями никто не читал. Я написал заново. Формуляр был необходим, чтобы получить новое боевое знамя (прежнее истлело – обсыпался шёлк). После того, как Боевое Знамя части начало расползаться, оно перекочевало с поста No1 в сейф командира полка. Когда пост убрали, все вздохнули с облегчением, особенно начальник штаба, финансист и дежурный по части. Уже не нужно было следить за тем, чтобы часовой на посту не уснул, некоторые садились на денежный ящик и кимарили.
Кроме истлевшего шёлка в сейфе командира полка хранились два пакета: красный и синий, а также металлическая печать с полным наименованием части, – ею на выборах опечатывали урны. В условиях планового хозяйства печати воинской части выполняли сугубо ритуальную роль, – что за справка без печати. Благо в «секретке» хранились дубликаты всех печатей. При отсутствии начштаба писарь заклеивал две палочки на запасной печати бумажкой и штамповал документы по указанию ответственного лица. У меня этих бланков и сейчас немеряно.
Самой ходовой гербовой бумагой среди солдат были всевозможные характеристики – рекомендации для поступления на гражданке. Этот бланк стоил сравнительно дорого, поэтому начальник клуба лейтенант Галкин решил и себе пополнить скудные лейтенантские доходы. Имея с детства талант резчика по резине и уголовные наклонности, он за час сварганил гербовую печать части из старого солдатского каблука. Копия полностью соответствовала оригиналу, кроме того, что на оригинале луч звезды вырезан криво, а Галкин, как и всякий профессионал, не терпел халтуры и сделал звёздочку правильной. На чём впоследствии и погорел.
И пошли гулять по городам и весям нашей необъятной родины всевозможные характеристики-рекомендации, с которыми в различные учреждения являлись самые отпетые. Это удовольствие стоило в пределах десяти рублей, Галкину начало хватать денег даже на кабаки. Своим поведением он привлёк внимание сослуживцев, кто-то донёс. Когда на клуб налетела проверка, проверяющие с изумлением обнаружили в верхнем ящике стола солдатский каблук с печатью.
В 1965 году за участие в войне наш Таллинский и Свинемюнденский полк был награждён орденами Кутузова и Суворова третьей степени – далеко не полководческими, ими награждали офицеров от командира роты до командира батальона. Я подозреваю, что в полк в это время попал кто-то из «блатных» и стребовал эти ордена. Прочие части на полигоне не имели и таких. Строители выползали с орденами «Знак Почёта», «Трудового Красного Знамени», ими же в основном награждали и офицеров, да ещё медалью за «Трудовую доблесть».
К сорокалетию Победы, в ознаменование боевого пути полка, кому-то пришла в голову идея, привезти в часть некоторое количество эстонцев. Альбомами с фотографиями пусков удалось соблазнить человек пятнадцать. Пока их везли два дня по пустыне, некоторые опомнились. Эстонцев бросили в карантин вместе с узбеками. Все они сразу же разучились говорить по-русски. Только один Баглушевич хотя и говорил по-эстонски, не смог отвертеться. По утру эстонцы встали в кружок и запели псалмы. Баглушевич объяснил, что они все – Свидетели Иеговы.
Но отцы-командиры были неискушены в вопросах вероисповедания. Тогда Баглушевич настучал в особый отдел, что у всех эстонцев родственники в Швеции, а у одного даже в Америке. Это подействовало: секретная часть осуществляет боевые пуски, а в ней обнаружилось сразу пятнадцать иностранных шпионов. Стали искать крайнего. Инициатором идеи оказался начальник штаба первой группы. С него и спросили за потерю бдительности. А эстонцев отправили назад, с перепугу даже в стройбат не загнали.
Я уже был в Киеве, когда наш полк опять отличился – признали новую власть. Художники на плацу нарисовали портреты членов ГКЧП, а в обед их свергли. Жаль, в полку танков не было, чтобы на Москву направить. Автоматы только в роте охраны, и на МАЗах до первопрестольной не доедешь. Кто-то из доброжелателей донёс, Руцкой прислал комиссию. Начальнику политотдела полковнику Белкину и начальнику управления полковнику Петренко какие-то штатские там же, на плацу, на глазах изумлённых офицеров, как в 1937г. сорвали погоны и затолкали в машину. Правда часа через три выкинули. Горбачёв подписал указ о лишении обоих воинских званий. «Петреня» помер с горя. Как выразился Язов: «Старый дурак, чёрт меня дёрнул». Начальника полигона, генерала Крышко, я всё-таки пристроил в Украине начальником центра административного управления стратегическими войсками.
Наша 38-я площадка курировалась лично замглавкома РВСН генерал-полковником Яшиным. Под конец существования СССР она стала объектом неясного циклопического строительства. Навезли камня, разбили площадь, соорудили два огромных мраморных фонтана. Один назывался «Черномор», другой – «Воевода». Возвели двухэтажные бараки. Это была страшная государственная тайна. Я подозреваю, что строили шикарный генеральский бордель. Ленинск их уже не устраивал, хотелось экзотики.
Как-то командир полка захотел рубануться и показать казарму. Её ремонтировали месяц, вкалывали день и ночь, собрали все кондиционеры, бельё, кровати с деревянными спинками. Прапорщикам-старшинам пошили новую форму, надушили матрацы одеколоном «Шипр». Показуха была дичайшая. Солдат туда не пускали – они жили на стрельбище. Командир подразделения тоже втайне надеялся получить подполковника досрочно. Но жестоко ошибся. Генерал сказал, как отрезал:
– Полковник. Меня последние тридцать лет от солдатских портянок что-то тошнит.
Приезжал Яшин на полигон, как контрик, без свиты, за ним молча ходили всего два полковника. Замкомандующего примкнул к ГКЧП и тайна площадки была погребена навеки. Солдаты засрали фонтаны. Считалось, что строить туалеты в пустыне – признак дурного тона. Солдаты ходили оправляться за бархан, для офицеров построили дощатый нужник. Специально для Устинова возвели кирпичный туалет с синим унитазом из итальянского фаянса и, невиданное, – подвели воду. Только охрану выставить забыли. Прапорщики сразу же скрутили унитаз и зарыли его в песок, потом обменяли на водку. Видел я этот унитаз в одной из квартир Ленинска.
Вскоре руины кто-то поджёг. Спихнули на строителей. Наверное так же строили и пирамиды.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Путь воина
РВСН комплектовались с бору по сосенке. Главком Неделин дал команду в войска – подобрать лучших офицеров, желательно имеющих высшее образование. А кто из них его имел после серии Жуковских чисток? Потребность ракетных войск составляла тысяч восемьдесят-девяносто офицеров. А перед этим вычистили тысяч четыреста. Командиры частей восприняли приказ откомандировать лучших офицеров, как Божий дар и кинулись переписывать аттестации – чтобы избавиться от самых отъявленных. Вместо того, чтобы развернуть сеть военных училищ, в Капустином Яре и Ростове были созданы учебные центры, куда нагнали лётчиков, моряков, пехотинцев. Там гражданские специалисты из «шаражек», поднаторевшие на ракетах ФАУ-2, кинулись обучать эту публику. Но не тут-то было. Увидев ракету, кандидаты в ракетчики дико засомневались, что эта бочка полетит. А так как их загнали в степь, откуда не сбежишь, пока не выучишь матчасть – не отпустят. Зато у каждого был ТТ – мог застрелиться по желанию. Некоторые сходили с ума и стрелялись. Научить чему-либо представителя первого послевоенного поколения ракетчиков, чей отец ещё совсем недавно брал Берлин, было невозможно. Процентов шестьдесят сразу отсеялись, как не поддающиеся не только обучению, но и элементарной дрессировке. Из остальных наскоро сколотили несколько дивизионов – достаточно, чтобы пугать империалистов. Новоиспечённых ракетчиков кинули в самую невероятную глушь, куда даже староверы от гонений не скрывались. Оловянная, Ледяная, Слюдяная, Дровяная и иная …ная. Процентов двадцать закосило и сбежало по дороге. Остались те, кому нечего было ни терять ни приобретать в этой жизни. Они и выковали ракетно-ядерный щит Родины. Бессмертное поколение «железнобоких». С развитием ракетной техники исчезла субкультура, привнесённая подводниками и кавалеристами.
Последние выпускники Пермского среднего военного училища, – «рексы» по духу, «ракетчики» по диплому. Они единственные в полку носили значок ВО – «вроде бы учился». В училище преподавали полный курс подготовки командира взвода по программе сухопутных войск. За два года курсанты с трудом постигали единственную техническую дисциплину – ТСО Зона 1М или 13Ю1. На изучение ракеты времени не оставалось. Все выпускники, как на подбор, были низкие, коренастые, мастерски бегали кроссы и люто ненавидели подчинённых. Пройти мимо и не пнуть солдата ногой, не обругать дневального, считалось ниже их достоинства. Некоторых взводных солдаты боялись панически. Они были вне конкурса, как воспитатели, но в полку, где 90% – «яйцеголовые» с академическими значками, они были лишними и выше должности начальника инженерной службы дослужиться не могли. Как правило, быстро спивались и их отправляли в отстойник офицерских кадров – ТРБ, где они пополняли ряды престарелых капитанов и окончательно забивали на службу. Были такие ругатели, с которыми никто не решался связываться. Один знал матерное слово из восемнадцати букв «ебтвоюгосподибогасаламатьматросики»… (дальше так цинично, что я не решаюсь пересказать). Женщины, которые такое видели, но не слышали, визжали, мужчины изумлялись. Это был золотой фонд Вооружённых сил, жаль воевать им не пришлось, Афганистан бы взяли за неделю. Взяли же они Казахстан, который по площади в десять раз больше.
Старший лейтенант Егорыч, «Брат Евлампий», выходец из прапорщиков, промышлял силой. Чиркову затащил пианино на спине на четвёртый этаж. Когда трахал, на член надевал баранки. Сам из староверов, он от нашей жизни дошёл до ручки: пил, курил, но упорно не матерился. Как-то мы ему на фуражку вместо кокарды прицепили пуговицу; он это заметил, молча снял топор с пожарного щита:
– Убью!
Мы еле убежали. А так ласковый такой, двухпудовками баловался. Ходил на медведя с рогатиной – отец заманивал, а Вованя колол. Показывал фотографию: батя такой плюгавый, и не подумаешь на него. Ловил силками зайцев и сайгаков. Делал капканы из двуручной пилы. Как-то Арбузов вёз смену караула, видит – в снегу сидит сайгак и дёргается. Подвела жадность. Пошёл забирать добычу и попал во второй капкан – через валенок открытый перелом.
Братья Арбузовы – «два брата с Арбата и оба горбаты» – сами из Ленинска. Отец, капитан – забулдыга, помер от спирта в жару. Осталось после него два лихих взводных местного пошиба с мелко-уголовными замашками. Проведя детство в Ленинске, они понимали по-казахски. Как-то мне доложили о ЧП. Выехал на место происшествия, смотрю: лейтенант Арбузов, обычно тихий, стоит посередине комнаты с ружьём наперевес и читает по бумажке приговор. В углу жена с тёщей. Я вмешался в деятельность суда, отнял ружьё. Патроны были заряжены пулями. Наутро, он как ни в чём не бывало, опять пришибленный. Оказалось, что тёща Арбузова, с которой он сожительствовал, приняла к себе мужа на тридцать лет моложе, мало того – таджика после стройбата. Гена плевался:
– Я всё повидал, но это блядство терпеть нельзя.
Развёлся с женой, передал эстафету таджику – теперь тот жил с обеими, кровать-то одна. Когда Гену спрашивали:
– Неужели ты тёщу ебал?
Он наливался кровью, затягивался сигаретой:
– А у неё что – поперёк?
Было их два брата. Командир полка Лемишинский бывало радовался:
– Как хорошо, что ко мне второй не попал.
– Никогда не обижай лейтенанта. Не дай Бог он станет твоим начальником.


Останнє редагування: 26 06 2017 00:03:27 від мороз
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Учил меня майор Гумен, исходя из собственного горького опыта. Он гонял лейтенанта Фархуддинова по кличка «Ренат» (может кто вспомнит поганого татарчонка). Правда выучил. И нарвался. Лейтенант был образованный, пробился в капитаны, а Гумен остался у него в подчинённых майором . Его и назначали постоянно ответственным. Солдаты пели:
– А бессовестный Гумен в автопарке дрочит член!
Единственным полководцем в полку был капитан Пихтовников. Сам с флота, он здорово разбирался в тактике и умел составлять боевые документы. Пришёл он в часть капитан-лейтенантом в 1964 году и ушёл через двадцать лет капитаном. Сколько я помню, его всегда судили судом чести за аморалку, в то время, как остальных – в основном за пьянку и невыход на службу. Французы ещё в XVI веке считали, что разврат – более возвышенный порок, чем пьянство. Как-то Пихтовников повёл в поход группу десятиклассниц. Несколько вернулись беременными. В полку он нужен был всего несколько дней в начале года, когда составляли документы и для подготовки учений. Всё остальное время он сожительствовал в особо изощрённой форме.
Был у нас капитан Федорец, «Боб». Его боялись ставить даже старшим машины. Как-то заехал на переезд – машина застряла, кузов остался на рельсах, несколько человек покалечило. С тех пор основной задачей Федорца было прийти утром на развод и кантоваться до вечера. Ходил с фуражкой под мышкой. Имел по два выходных, на хозработы не назначали – числился в боевом расчёте. Таких в полку было процентов двадцать – оплот режима. Система их окончательно искалечила, никакой империализм с ними был не страшен. Федорец не знал, где находятся Соединённые Штаты, – для него противником был тот, на кого укажет командир. Карты он видел последний раз в училище, да и то игральные. Газет и книг не читал, читающих презирал. По натуре был гедонист: водка, бабы, рыбалка, охота… Ничего из того, что в жизни напрягает. При малейшем недомогании ложился в госпиталь на месяц. Высокий, худой, седой, глаза бараньи навыкат и мутные. Бывало, ставишь ему задачу, а его лицо излучает такую безысходность, будто он слушает собственный смертный приговор. У отца-командира сразу опускаются руки. Понимает, что «Боб» не только не будет делать, но даже в суть не вникнет. Не дай Бог, что-нибудь сотворит с собой или с солдатами! Поэтому его и отпускали с миром. Когда кому-нибудь всё же удавалось всучить «Бобу» какое-нибудь приказание, он начинал томиться, без толку хлопотать, всем рассказывать, спрашивать совета, плакаться на свою горькую долю:
– Вот меня нашли, дурака крайнего. Сказали взять двух солдат и отвести в автопарк. А где их найдёшь?
Доказать собственную ограниченную служебную пригодность означало значительно облегчить для себя тяготы службы. Мечтой большинства «безродных» офицеров было, чтобы никто не кантовал до дембеля. В данном случае «родовитый» совсем не означало, что папа был маршалом.
«Моя мама во Владимире – директор ЦУМа» – служило достаточным признаком родовитости. До капитана «безродные» ещё кое-как дёргались, служба вела. Если взысканий не нахватаешься – дадут капитана. «Старлейских» должностей в полку практически не было. Зато майорских – нехватка, и на них, как правило, сидели настолько прочно, что «выбить из седла», по Симонову, могла только смерть или дембель. Майоров «выбивали» только за пьянку, но они, за редким исключением, не пили. Я помню только два случая: один – Коля Баранов, а другой – пьяный упал с балкона.
Капитаном можно было стать и повторно. Некоторые, проходившие по 10 лет в майорах, к своему вящему изумлению в одночасье становились капитанами. Сию горькую чашу у нас испили Коля Баранов, Фирсов и Бек. Умнейшие люди были, крупнейшие специалисты. Бек даже закончил институт марксизма-ленинизма. Не напейся он к приезду комиссии из Москвы, не начни в чём-то убеждать проверяющих, – дослужился бы до начальника политотдела. Что интересно: эти несчастные пили не больше других, их даже от алкоголизма не лечили. Просто попали под очередную антиалкогольную кампанию. Даже на лице у них была какая-то печаль безысходности. Испытав такое, в злобу не впадали: изумлялись пару дней, но пить не переставали. К реабилитации не стремились, автоматически (по возрасту) попадали под увольнение. Им все сочувствовали. Мне они чем-то напоминали муравьёв, отбившихся от муравейника.
Престарелые капитаны, выбившиеся в майоры, были куда хуже. В них просыпалось что-то омерзительное, хищническое. Донченко («Доня») ходил капитаном три срока, пил вместе со всеми, но стоило ему получить майора, начал закладывать прежних собутыльников. Его не боялись: «Донченко ответственным – можно выпить». А он всех перенюхал в клубе и наутро написал докладную. Мало того, на партсобрании призывал к сплочению рядов. Заочно поступил в академию в Харькове – это было вершиной падения. Да, идущие вниз были намного симпатичней…
К майорам уже обращались по званию, их не назначали возить больных и старшими машин. Даже за крупный залёт майора никто не мог изничтожить. Начальник полигона был комкор, а посадить майора на гауптвахту мог только командарм и выше. Коменданты только зубами щёлкали, видя поддатых майоров. Даже методически, на инспекторском смотру, седой капитан вызывал немой вопрос проверяющего: «А не заслужился ли этот ветеран в армии?» В то же время, майора седины только украшали. Рядом с капитаном стоял трясущийся майор Уржумцев и мог быть спокоен за свою судьбу, как и все секунд-майоры во всех заштатных гарнизонах со времен «аса» Пушкина – русского летчика.
Майор «батя» Смирнов был похож на Моргунова, имел килограмм сто пятьдесят живого веса, кулак с детскую голову. Шинель с засаленными погонами носил, как распашонку, сапоги пятидесятого размера. Представлялся к майору четырежды. И каждый раз попадал в комендатуру – начинал обмывать авансом. Зная его слабость, на четвертый раз – засунули в наряд, утром получил майора. Из всех материальных ценностей имел только икону, писанную маслом на доске и рукописную Псалтырь – украл из старообрядческого скита в Подмосковье. Хотя объяснения Смирнова и вызывали у меня сомнение, – на иконе был изображен Серафим Саровский, – но мы с ним соглашались. Попробуй не согласись, ведь брага-то была его. Приходишь к нему, и прежде, чем предаться пьянству – любуешься. Пока трезвые – читали вслух, пытались учиться по-старославянски, несли хулу на государство… Тут же на нас и доносили.
Майор Доровских, заправщик БРК (Боевых Ракетных Комплексов) – последний выпуск кавалерийского училища, не брезговал пить вино из горлышка в общественном туалете:
– Самое тихое место, никакая [б..дь] не отнимет.
«Человек из Сомюра» – после расформирования кавалерии служба для него утеряла смысл. Чем дольше Доровских служил, тем больше понимал, что РВСМ являются прологом гибели империи. Ещё Дуэ писал: «Летящему самолету в плен не сдашься». Считается, что первым осознал военную непригодность ядерного оружия Мао Цзе Дун: «Атомная бомба – бумажный тигр». Ракеты могут служить только сдерживающим фактором в политике. Доровских понял это ещё раньше Мао Цзе Дуна.
Больше всего в жизни Доровских интересовали его хромовые сапоги. Ходил в начищенных до зеркального блеска – только без шпор. Клеил погоны: берет, сгибает «крылышком», намазывает эпоксидкой, полирует звездочки. По особой милости сделал такие и мне:
– Учись, лейтенант.
Важно было не переборщить с клеем, чтобы погон не пропитался насквозь. Меня потом за эти погоны на строевом смотру драли.
Доровских принадлежал к поколению, носившему золотые погоны, отмененные после 1956 г. Настоящий офицер тогда брезговал командовать солдатами, ими командовали сержанты – «унтера». Призывали на три года, а служили сколько мамка Родина прикажет. Старший лейтенант Доровских являлся пред солдатами, как Лик Божий, в ореоле золотых погон. Серая солдатская масса (многие по-прежнему неграмотные) цепенела.
Как он ненавидел солдат! Будучи дежурным по части, даже ночевать ходил в гостиницу, чтобы в дежурке не спать – там пахло солдатами. В должности ЗНШ Доровских имел отдельный кабинет, я туда приходил прятаться. Купишь ему «Примы», он сначала взгреет, а потом начинает рассказывать «за жизнь». А если ещё и шкалик поставить!..
Доровских числился ЗНШ по связи, но был невыразимо далек от связанных с этим технических проблем и глубоко презирал любые формы связи, кроме личного общения. Как-то командир полка вызвал его к себе:
– У меня ни один телефон не работает!
Доровских его внимательно выслушал:
– У меня тоже.
Молодой перспективный майор потерял дар речи. Понял – любые претензии к Доровских беспочвенны, телефон все равно работать не будет. Пошел другим путем – вызвал связистов.
С Доровских прощались на разводе. Дали «черную» (мельхиоровую) медаль «Ветеран Вооруженных Сил». Юбиляр её выбросил в кусты. Кто-то увидел и донес замполиту. Тот попытался вразумить Доровских:
– Вам её Родина дала, товарищ майор!
На что услышал:
– Иди ты на хуй со своей родиной и со своей медалью.
Это были его последние слова в полку.
Доровских подготовил себе достойную замену. Дали ему ст. лт. Новикова. Исполнительный, технически грамотный специалист за полгода сидения с Доровских в одном кабинете превратился в монстра. С трудом сдали в академию – как человека можно разложить!
Майор Цацурин, зам. по вооружению группы, был крепок, летом мог выпить флягу спирта. Имел железное правило: подчиненных нужно давить. На семинарах по правилам работы с подчиненными на почве своих убеждений он не раз вступал в дискуссию с фарисействующими политработниками, проповедовавшими любовь к подчиненным.


Останнє редагування: 26 06 2017 00:06:31 від мороз
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Как-то он допустил довольно крупный просчёт по службе – не так установил какой-то агрегат на «изделие». Проверяющий напустился:
– Вы что, товарищ майор, не допонимаете? Как ваша фамилия?
Посмотрел: рожа свекольная, глаза маленькие, злые-злые, хотя сам добряк.
– Майор Сумавыживалов!
Проверяющий понял. Пришла очередь нашему майору идти на повышение:
– Пойдете замом по испытаниям?
– Не. Нет резона. Сколько получает зам. по испытаниям? Восемьдесят литров на квартал, а я шестьдесят в месяц. Какой мне резон идти на подполковничью должность?
Комиссия с ним согласилась. До конца пробыл на майорской должности.
Майор Донченко выбился из капитанов, учился в Харьковском военном институте заочно. Рожа, как каленый екатерининский пятак. Совершил подвиг – мастерски разгрузил ракету и затащил её в учебный корпус, чем поверг в изумление «яйцеголовых». Умело маневрировал пультом и погрузчиком, солдаты только выломали стену в корпусе. После этого ездил в Харьков только за дипломом.
Институт в Харькове, где ракетчики получали высшее образование, служил притоном. Принимали туда без экзаменов, по направлению. Брали всех желающих, потому что институт, как и майорское звание, не давал возможности вырваться из полигона. Овчаренко (кличка «Жолдас»), из прапорщиков, возвратился через три дня после начала сессии, весь в бинтах, как кукла, разве что кровавый след за ним не «тянется по сырой траве». Пришел донос: устроил драку в доме офицеров, сорвал карниз и пошел с ним «наперевес». На суде чести Овчаренко заявил:
– Я не опозорил чести полка и бился до тех пор, пока какая-то [б..дь] не ударила меня сзади по голове.
В Харьковский госпиталь его не приняли, забинтовали голову и посадили в поезд Харьков-Ташкент. На суде отделался общественным порицанием. Куда ты без него денешься – «мазист», у него кран в подчинении. Полк убытка не потерпел. Ну выгнали его из Харькова – будет на кране сидеть, по нарядам шариться… Он и старший лейтенант Иванов в ответственный момент, когда приходит специзделие, садятся за рычаги кранов. Его не выгнали даже тогда, когда он украл ящик с зипом, обвязал его матрацем и выбросил с третьего этажа из окна каптёрки, чтобы меньше было свидетелей. Внизу как раз проходил зам. по вооружению… Матрац его и спас. Зам был ушлый. Хотя и пострадал, сразу же развернул матрац и увидел на ящике надпись черными буквами 15А30. Верный долгу, держась за голову, побрёл наверх. Только открыл дверь каптёрки, как «Жолдас» себя выдал:
– Не я!
К ребятам, пытавшимся усовершенствовать воинские знания, относились очень плохо. Ещё в войну товарищу Сталину стало ясно, что обучение всей этой публики военному делу себя не оправдывает. Представьте себе заместителя командира полка по инженерно-технической части или зама по вооружению. Пока те делили спирт и не вмешивались в технические моменты, машины ездили и ракеты летали. Экзамены в академию принимались на площадке. Приезжала комиссия из Москвы, оценки выставлялись в зависимости от количества спирта. Подобным образом избавлялись от ненужных. При мне поступили несколько человек – замполиты, начальник узла связи. Каково же было разочарование пытавшихся вырваться, когда по окончании академии их выпинывали назад на полигон.
У меня был конкурент по соцсоревнованию Лапшин. Захотел он слинять от братвы в Москву, нащупал лапу. Стали замечать, что он по утрам в мотовозе, когда все спят или играют на деньги в карты, кости, домино, читает учебники. Народ заподозрил неладное, вызвали писаря из строевой части:
– Скажи падла, куда Лапшин написал рапорт?
– Не знаю.
– Через день будешь в наряды ходить, сгною на тумбочке, за ухо прибью…
Тот сознался:
– В какую-то академию.
– Ну иди, мудак, и помни как мамку-родину любить.
Так подло братву ещё не кидали, в очереди на академию стояли и более заслуженные. Этот хмырь даже два года ротой не командовал, а были ребята, командовавшие по три-четыре года. Я вызвал старшину роты, дал ключ от сейфа со спиртом и команду споить «земляков». Тот отлил немного и блестяще справился с заданием. Солдаты из соседней роты перепились, один даже обгадился. Утром «академия» закончилась. Начальник штаба разорвал рапорт Лапшина перед его мордой. Вечером в мотовозе тот уже играл в карты. Мы его опять зауважали, особенно, когда он напился в лёжку и милиция отнесла его на руках в комендатуру. Утром командир части ездил его забирать. Как рассказывал сам Лапшин:
– Просыпаюсь от того, что меня кто-то трясёт. Лицо знакомое, присмотрелся – мой командир. Я закрыл глаза, видение исчезло, а он меня опять трясёт: «Просыпайся, сука, я не приведение, я твой командир». Тогда я обнял его за шею и заплакал
.
Это спасло Лапшина от служебного несоответствия. Командир расчувствовался, даже отпустил домой помыться и привести себя в порядок.
– Что ж ты, сынок, так пьёшь? Не стыдно?
– Стыдно товарищ полковник.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Автопарк
Половина жизни проходила в автопарке. В полку на шестьсот человек личного состава – семьсот единиц техники и агрегатов. Солдат хронически не хватало, некомплект составлял процентов двадцать. В команде заправщиков вместо восьмидесяти служило пятьдесят человек. На КПП солдат в трусах и сапогах, со штык-ножом на ремне, рядом стоит машина, в которой он копается.
Автопарк делился на две зоны: транспортную и специальную. В транспортной располагалась авторота – тридцать пять человек. Боксы маленькие, везде порядок. В специальной господствовали ракетчики. Выявить там личный состав можно было только в случае поджога. Сядут старший лейтенант с солдатами жарить картошку на ЦИАТИМе, используя в качестве нагревательного прибора открытый ТЕН или приваренный к заземлению лом, КУНГ и загорись. Повалит черный дым. Значит – «писец», попались, голубчики.
Без таких инцидентов солдат неуловим. В казарме думают, что он в автопарке, в автопарке – что в казарме. Спецработы, работа с изделием, подготовка к работе с изделием ведутся круглосуточно и круглогодично. Потом оказывается, что солдат уже три дня, как в бегах.
Инженер отделения – практически никто, самый нижний чин ракетной иерархии. По должности он за всё в ответе. Старший лейтенант Иванов, родом из Донецка, так любил технику, что не жил дома по 3-4 дня – ремонтировал «МАЗы». Не дай Бог, если «МАЗ» сломается. У него была мания их разбирать. Чтобы обследовать МАЗ после двух-трёх дней непрерывной эксплуатации требовалась неделя работы: проверить все агрегаты, заменить баллоны со сжатым воздухом, заменить резину на колесах… Зайдешь в бокс – угар, сажа, и он, черный от солярки, в замасленной спецовке, только зубы блестят. Пайку из столовой ему туда приносили, так в дыму и ел с машинным маслом.
Любовь к технике закончилась печально. Посмотрел наш Иванов фильм «Челюсти»… Чем-то он его поразил, да так, что начал пересказывать его в лицах солдатам. По ночам тешил народ в автопарке, пока сам народ пил чифир и жарил на ЦИАТИМе картошку. Она составляла для Иванова объект почти культового поклонения. Жарил он её на паяльной лампе: высыпет на лист железа и ворочает, вожделенно вдыхая аромат подгорающего ЦИАТИМа.
– Был в автопарке, так картошки наелся.
Худой, как велосипед, со взглядом изумленного павиана, вроде пророка Иезекииля. Спереди железные зубы торчком. Как с ним жена жила?
Был у нас ещё один Иванов, начальник команды. Серенькая личность. «Краском», удмурт, был рыж и лишен пигментации, скрипучий и противный, как все удмурты. Однажды приволок из отпуска ожерелье из монет Анны Иоанновны. Я его пытался продать, но безуспешно. Как объяснили специалисты, нумизматическая ценность просверленных монет ничтожна. На каптёрке у него висело штук десять замков, хотя в ней не было ничего стоящего, кроме танкошлема на меху. «Краском» его носил, когда погода позволяла. Мои нукеры охотились за шлемом месяца два. Когда ворвались в каптёрку, доложили: «там больше ничего нет, кроме старых матрасов». А танкошлем прапорщик Яшин сменял на спирт, за два часа мы его уже и пропили. Потом «Краском» пытался сорвать свой шлем с одного «мазиста»:
– Там же мой номер!
Нашлись свидетели, подтвердили неоспоримый факт того, что этот шлем «мазист» уже лет пять как носит.
Но «Краском» на этом не угомонился, достал чешскую мигалку «Тесла» размером с кастрюлю, да ещё с мегафоном, по бокам красные фары с поворотниками мигают по очереди:
– Ар-ар-ар!
Конечно, украли её. Он почему-то ко мне прицепился, хотя на полигоне таких мигалок был миллион, может чуть меньше.
– Смотрите, тут дырка и вот царапина…
– Ну и что?
Мигалка меня разочаровала – колёсико стерлось. Солдаты забрали плафон – чай заваривать.
Начавтослужбы майор Резвых, «засаленный майор», долго рвался к этой должности. Много лет даже возглавлял ОРМ (Объединенная Ремонтная Мастерская), что приравнивалось к подвигу, правда орденов там никто не получал. В трезвом естестве был ангел. Имел одну мысль: до обеда – где-бы выпить, после обеда – кого бы трахнуть.
Его помощник, прапорщик Афанасьев («Крысак»), единственное, что умел – собирать и разбирать карбюраторы. Когда Резвых становилось невмоготу, шли на склад автоимущества или снимали с любой автомашины, кроме командирской, аккумулятор и пропивали. Афанасьев славился умением открывать любой замок без ключа, даже семибороздочного от сейфа.
Не доверяя часовым в автопарке спецмашин, начальник по вооружению заварил ворота боксов. Когда приходилось выезжать – разваривали. Командир полка беспокоился:
– А если война или пожар?!
– Если мы их под охрану сдадим, то ни одна не выедет, за неделю раскрадут.
Благо «боеготовность» проверяли раз в полгода. Начальник по вооружению «пятёрку» получил за находчивость, ходил посвистывал, при регламентных работах сам карманы проверял, чтобы ключи не воровали. Глядя на его боксы, зубами щёлкали от вожделения разграбить. Склад запчастей он таким же образом заваривал ежедневно, а по утру разрезал автогеном. Обычно он приваривал прут вертикально, чтобы не срезали, но как-то в спешке приварил горизонтально. «Борман» тут же перепилил прут пилкой и уволок «волговский» движок. Продал его за гараж командиру соседней части на УАЗик.
Наличие мощной ракетной техники давало нам всяческие преимущества. Краны облегчали и сбор металлолома. Капитан Голиков сдал принадлежавший зенитчикам тягач ТТГ, тот затянул тонн на двадцать. Перехватили уже в Ростове – гнали в Липецк на переплавку. Последовал приказ по части: «За сдачу металлолома всем, кто грузил снять взыскания».
– Пиши всем благодарность, а премию – начальнику политотдела, пусть подавится.
Кравченко как-то согнул стрелу боевого крана (для погрузки ракет), что само по себе было подвигом – кран поднимал до 60 тонн. Зам по вооружению Миньков прыгал вокруг него в бессильной злости, суча кулачками. Он сам подписал наряд, хотя было запрещено использовать боевую технику в хозяйственных целях.
– Как ты стрелу согнул?
– Столбы дергал.
Командир дал указание – поставить забор. Кравченко отправился добывать необходимые для этого столбы. Один у КПП показался ему подходящим, попробовал рукой – шатается. Стал тянуть, а столб кто-то из предшественников позаботился забетонировать,чтобы не спёрли.
Испытанием душевных сил автомобилистов были ежегодные трехсот– и пятьсот километровые марши. Перед маршем начальство неоднократно собиралось на совещания – предстояло выбрать маршрут. Начальник тыла тоскливо перебирал варианты, водил пальцем по схеме:
– А если сюда?.. Нет не получится…
Несмотря на малую заселенность Казахстана при совершении марша объехать все злачные места, будь то аул, поселок, станция, не представлялось возможным. Все равно напьются. Вторая немаловажная причина – техническое состояние машин. Как они поведут себя на прямой? Как тащить обратно 150 км заглохшую машину?
Принималось Соломоново решение – ездить вокруг площадки. И машины, и люди на виду. «Поездил» 8 часов – и в столовую. Можно водителей менять – в наряды ставить. И марш совершить, и жизнь полка не порушить. Машины ненадёжных водителей соединяли мягкой сцепкой – тросом за раму и на замок. Так, вместо того, чтобы сажать в каждую машину по инструктору (чтобы под покровом темноты водитель не отлучился к казахам), один инструктор волок за собой 8 – 10 привязанных машин. Ездили «паровозиком». Эту рацуху переняли и соседние части.
Начальник автослужбы оборудовал НП на стрельбище. Там же на «танкачах» вокруг калорифера техники хлестали чай и разглагольствовали на посторонние темы. Прапорщики пили в ПТО: вылез, забрался на крышу, посмотрел – марш совершается – можно забиться в каптёрку и пить дальше. Когда очередной «паровозик» подъезжал к стрельбищу, начальство интересовалось:
– Все на местах? Да? Продолжайте движение!
Раз в день марш посещали проверяющие. На вышку залазил «эфиоп» и махал шапкой: мол, начальство тут. Для автопарка это служило сигналом тревоги. Прапорщики прятали бутылки, как тараканы расползались по ПТО. Вытащить их оттуда не было никакой возможности.
Марш завершался приказом о допуске личного состава, как успешно прошедшего марш, к эксплуатации техники. Машины гробили дальше.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

[п.з..] виродженці кацапи.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Строевой смотр
Сообщения о строевом смотре расценивалось, как штормое предупреждение. Новость повергала всех командиров в глубочайшее уныние, особенно узел связи, третью команду, автороту, где всё вещевое имущество было продано военным строителям. «Парадка» шла по пятьдесят рублей, какой прапорщик устоит. Если часть запускает ракеты, она не может быть небоеспособной из-за отсутствия шинелей. Поэтому всю эту иноплеменную сволочь сперва нужно было одеть. Майор Коробко с прапорщиком Смоляновым, промотавшие всё вещевое имущество, собирали на строевой смотр по крохам. Накануне смотра, даже лежачих больных выкидывали из санчасти, вдруг проверят, а там лежачие. В санчасти должны быть только фельдшера и желательно трезвые.
Можно было построить полк на плацу, но в нем на шестьсот человек личного состава – триста офицеров. Будет идти «коробка» офицеров и сзади – восемь калек. Поэтому всю вшивоту загоняли за склад, для хозвзвода – восемьдесят человек, даже до прохождения не доходило. Показать их было невозможно, их прятали за учебный корпус, откуда они разбегались по местам.
В день смотра сторонний наблюдатель мог видеть, как издали движется колонна, но не «червяком», а «рывками» – не в ногу. Подбирают ногу, получается – подпрыгивают. Потом доносится отдаленный лай, вблизи различается:
– Заправщик, ты у мира на чеку!
Поют узбеки, таджики, азербайджанцы – рот на ширину приклада. Проверяющие стоят, ни живые ни мертвые, они должны все это оценивать. Сунет эта коробка, впереди лощёные офицеры управления, следом менее лощёные – из боевых подразделений.
Закосить от строевого смотра приравнивалось к участию в сражении, на человека смотрели, как на Героя Советского Союза, а если он ещё и уволок своё подразделение, это признавал даже командир части.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

«Бумажный тигр»
Я ни одного дня не верил в существование ракетно-ядерного щита Родины. Ещё лейтенантом меня грыз скепсис, когда я видел, как пьяные капитаны доставляли эти «изделия» с завода. Ракеты прибывали железнодорожным транспортом. Возили их грубо и примитивно, под зелёным водонепроницаемым брезентом. Теоретически, все «изделия» полагалось возить в замаскированных вагонах нескольких видов, внешне напоминающих пассажирские, грузовые или рефрижераторы. В Днепропетровске, в составе промышленного полка ВВ, имелась рота ССГ – специального сопровождения грузов. Караул был переодет в обычную армейскую форму – для маскировки. Но этой чести удостаивалась под конец существования СССР разве что «особо секретная» техника космического предназначения. К нам ракету привозили четыре «ВОХРовца», вооруженные револьверами «Смит-Вессон».
К вагонам с «изделиями» норовили прицепить и обычные грузовые вагоны с дефицитным грузом: мукой, сахаром, спиртным, мясными консервами… В советское время на станциях грузы разворовывали нещадно, они могли попросту не дойти до места назначения. А караул, сопровождающий все военные грузы, мог обеспечить какую никакую сохранность и соседних вагонов.
Однажды мне самому довелось транспортировать подобное «изделие» из Челябинска до Читы. Вагон был замаскирован под теплушку. Караул состоял из четырех бойцов. На каждой станции я выставлял одного человека. В соседнем вагоне везли вино из Молдавии. Дед, сопровождающий груз, сделал мне интересное предложение:
– Переходи ко мне, здесь тепло, жратвы сколько хочешь. Буду тебя кормить и поить всю дорогу. Только на каждой станции перекрывай караулом два вагона.
А «пилить» предстояло одиннадцать дней. Я согласился. Весть о грузе вина, передаваемая железнодорожниками из уст в уста, опережала нас. На каждой станции народ рвался к вожделенному вагону. Боец передергивал затвор.
– Стой, стрелять буду!
Жаждущие отступали. Деду хорошо, мне хорошо. Раз пошел посмотреть, как там караул. Смотрю, у них полно жратвы, даже мясо. Интересно, откуда? Оказалось, проявили солдатскую смекалку и сообразительность. Изготовили из стальной проволоки крючок метра два длиной и цепляли им сумки у рабочих путейцев. Дело было летом, и те оставляли принесённые из дому обеды прямо у колеи, на которой работали.
Террористов в то время не опасались, проблему составлял сам караул. Попадая на вокзалы крупных городов, личный состав не мог совладать с соблазном побродить по городским улицам. Для этого надлежало каким-то образом на время избавиться от оружия. Оставить кого-то одного сторожить автоматы было невозможно, как в загадке про волка, козу и капусту. Оставалось передать его на хранение. (От этого вопиющего нарушения Устава гарнизонной и караульной службы его безымянные творцы переворачивались в гробах.) Сдать оружие в военную комендатуру – ещё куда ни шло, но одни [д.лб...] умудрились сдать его в вокзальную милицию. Милиционеры приняли автоматы охотно, но выдать их наотрез отказались – добыча была уже вписана в книгу изъятия оружия. Вырвать его из цепких лап МВД не представлялось никакой возможности. Дошло до Москвы. О новостях в данной области мы обычно узнавали из зачитываемых на разводе приказов. Некоторые додумывались запихивать автоматы со скрученными прикладами в ячейки автоматических камер хранения. Однажды их обнаружили при досмотре. Караулы перевооружили карабинами СКС и снабдили их громоздкими ящиками для переноски оружия в общественных местах. Изумленные пассажиры на московских вокзалах и посетители близлежащих вино-водочных магазинов могли наблюдать замызганных солдат с железными ящиками на плечах.
На разгрузке, как всегда, начиналась нестыковка: нужно было заехать в торец и выставить платформу напротив вагона с точностью до миллиметра с помощью ломов и монтировок, т.к. гидравлика тягача давно была выведена из строя. Следовало не забыть заклинить колеса вагона подручными средствами, чтобы не потащить вагон следом за контейнером. Стоял ёб, гик и свист, как при штурме татарами Золотых ворот. Все контролёры к этому времени предусмотрительно сматывались. Самым старшим при этой операции оставался старший лейтенант Николаев. Пока солдаты перетаскивали ракету, он ходил вокруг с монтировкой, подбадривая нерадивых, и бдительно наблюдал, чтобы не украли тент. Его могли порезать и продать казахам. За тент, стоивший до хрена, могли и голову снять (это же не ракета, его не спишешь). Ткань тонкая, с одной стороны прорезиненная, солдаты мне нашили из неё палаток. Однажды я поставил их на стрельбище. Тут, как на зло, мимо проезжал генерал Ковальчук, начальник РИЧ:
– Ёб твою мать, палаточный городок, откуда такой материал? Теперь ясно, кто тенты ворует.
Я отрекся:
– Хуй его знает, товарищ генерал, откуда у них палатки.
Лучше получить за плохой контроль, чем за них выплачивать. Солдаты подтвердили:
– Мы нашли в камышах, хотели посмотреть, что это такое.
Я их учил ни в чем не признаваться. Если схватят за руку, – рука, мол, не моя. Палатки Ковальчук забрал себе, я их так и не увидел. А материал был отличный – итальянский, ядовито-зеленого цвета, тонкий, как болонья, только не промокает и клеится бензином Б-70. Кроме палаток, из него получались отличные лодки, вместимостью человек на восемь. «Жабой» – полчаса накачивать, а свернутая умещалась в рюкзаке. Большой мастер их изготовлять был прапорщик Чирков. На этом он и держался: ходит, бывало, по площадке пьяный, а выгони его – кто лодки будет клеить? Начальники Чиркова отсылали его лодки своим начальникам в Перхушково, и не один благодаря им туда перевелся впоследствии. Чирков гордился:
– Мои лодки на ВДНХ!
О расстоянии до Москвы он имел самое смутное представление:
– До Москвы самолетом лететь полтора часа, а до Уфы я за час доезжаю.
На вопрос:
– А ну, расскажи, Шура, как ты ездишь?
Чирков охотно поддавался:
– Сажусь в вагон, выпиваю фляжку спирта, просыпаюсь в Оренбурге, пятнадцать минут на то, чтобы пересесть в поезд до Уфы, потом опять выпить и проснуться в Уфе.


   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Епічно
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

А ещё он был заместителем секретаря парторганизации Фирсова, такого же алкаша, как и сам Чирков.
На доставку ракеты отводилось четыре часа – окно между полётами спутников-шпионов. До старта километров двадцать ракету везли автотранспортом: впереди комендантская машина, за ней – «Урал»-камикадзе – блокировать, чтобы никто не врезался в лоб МАЗу. Дороги в пустыне – на высоких насыпях, не дай Бог кувыркнется МАЗ в пустой ракете 80 тонн весу, упадет, погнется – всем тюрьма. Дым стоит, как будто жгут резину. Вся эта музыка въезжает на старт.
Время установки ракеты в шахту также определялось окном между полетами американских спутников-шпионов. Если не уложатся, командира могли снять с должности. Поэтому специалисты-ракетчики, ставившие ракету в шахту, пользовались определенным иммунитетом. Когда ракету опускают в шахту при страшных порывах ветра, его сила, умноженная на парусность ракеты может сломать установщик.
Едва ракета скрывается в шахте, все облегченно вздыхают, но ненадолго. Налетают заправщики (ох и рвань! кто в фуфайке, кто в сапогах, разноязыкая сволочь – по-русски никто не понимает, а тронь такого – сунет портянку в шланг). Стоят машины-дозаторы, через них от цистерны топливо закачивают в ракету. Попади в дозатор тряпка – кто разберется, чья? А тебя тут же под барабанный бой…
Если ракета будет приведена в негодность, командира полка могли тогда даже расстрелять. Именно на старте я впервые увидел спутниковые телефоны, по ним докладывали в Военный отдел ЦК о ходе работ. Выездной сессии военного трибунала полтора часа полета от Москвы, и ещё три минуты, чтобы «тройка» вынесла приговор. Здесь бы перед строем и расстреляли. Управились бы за два часа, вместе с похоронами за барханом.
На старте крутятся командир части и особист, вооружённые пистолетами. У начальника караула приказ – при возникновении внештатной ситуации, например, при непроизвольном включении двигателей, первым делом расстрелять ракету из пулемета «при попытке к бегству».
Первоначально в Р-1, как и ФАУ-2 в качестве топлива использовали спирт и жидкий кислород в качестве окислителя. Но заливать спирт вместо керосина оказалось хлопотно.
Емкость бака ФАУ-2 составляла 3900 кг «вещества Б».
Гептил – несимметричный диметилгидразин – долгое время служил основным топливом в боевых ракетах шахтного базирования. Советские специалисты не смогли синтезировать симметричный, как американцы. По сравнению с американским, советский гептил был более ядовит. Капля на ведро воды составляет опасную для жизни концентрацию (куда там никотину, грамм которого, как нас учили, убивает лошадь). При отравлении гептилом немедленно поражаются печень и костный мозг, начинается белокровие. На полигон гептил привозили в сравнительно небольших количествах, так как ракеты на нем запускала только одна часть. Космические – заправлялись жидким кислородом и керосином, а моряки запускали твердотопливные. К слову, советским специалистам до последнего времени не удавалось преодолеть проблему слёживания порохов при хранении и добиться равномерности их горения.
Основным источником утечки, кроме взрывов, конечно, служили металлорукава. Трубопровод – металлорукав казался чудом современной технологии: нержавейка, сваренная с алюминием, гофрированная оплетенная сталь. Тогда это впечатляло, сейчас такие на сливных бачках унитазов импортного производства. При пуске они (металлорукава – не унитазы) отстреливались и автоматически заглушались изнутри. Оставшийся гептил надлежало нейтрализовать промыванием в замкнутой системе. Теоретически спиртом, а в реальности – водой.
Гептил обладает способностью впитываться в металл – через неделю свежепромытый шланг опять оказывается заражённым. При попадании на грунт – впитывается в почву, а так как пары гептила легче воздуха, они образовывают облака розового цвета. Утром испарившийся гептил выпадает с росой, образуя настоящие газовые болота, опасные 3-4 суток. Его запах перебивается «бурым газом» двуокисью азота. На этом едком фоне гептил не различим.
Желтое амиловое облако не так опасно, но бежать надо все равно. Амил – окислитель гептила. При соединении желтого и розового облаков в атмосфере происходит взрыв газа. Амил имеет некоторую хозяйственную ценность. Если его раствором полить огород, кусты помидоров вырастают, как деревья. Листья огромные, концентрация нитратов ещё выше. Майор Кобелев устроил на заброшенной 141-й площадке подпольную бахчу. Издали казалось, что карагач растёт, подъедешь поближе – помидорные джунгли.
– А что ты добавляешь?
– Секрет фирмы.
Я сразу заподозрил неладное. Солдаты подтвердили – поливал амилом.
– Жри их сам!
Кобелев норовил свой рецепт подсунуть в теплицу, чтобы быстрее росло. Послали его, агронома хренова, с такими идеями.
У меня в теплице был свой угол. Солдаты нарубят камыша, зальют водой – прорастают шампиньоны… Все было нормально, пока не проросли какие-то черные поганки, падалью воняли. Лук, помидоры, огурцы, цветы… Я ни в чем не нуждался. А кто в этих теплицах работал? Мои рабы – «губари». Если мне в чем-то откажут – могли зимой и заглушку закрутить.
Заправщики одеты в КР (костюм ракетчика). По виду – как водолазный, из противокислотной резины толщиной в палец, сзади – шланг для дыхания. Работали по четыре часа. Летом их постоянно обливали холодной водой, зимой – подавали в костюм теплый воздух. Через четыре часа пребывания в таком одеянии кожа становится молочно-белой, сморщенной, как после длительного пребывания в воде. Из галош выливают по два стакана пота.
Все это время собравшихся на старте не кормят. Подготовка ракеты считалась боевой задачей, а по традиции, в Советской армии на фронте никого не кормили. Централизованный подвоз пищи обычно заканчивался провалом или кормлением непричастных. Поэтому его (подвоза) всячески избегали, к большой радости начальника тыла. Уезжая на старт, командир подразделения, чьи люди там работают, просительным тоном уговаривает прапорщика Смольянова:
– Ёб твою мать, ты не забудь нам обед принести…
А у Смольянова в это время случка с какой-нибудь Манат, или он томится мыслью о задании – как не выполнить и избежать наказания, пока не схлестнется с прапорщиком Стебуновым.
– А ты скажи Кобелеву, что машины не нашел.
Такая отговорка весьма правдоподобна. В части, без мзды начальнику автослужбы, машину найти нельзя. Дежурная машина ЗИЛ-157 заправлялась двумя литрами бензина, чтобы доехать до хоздвора и обратно. Дежурный по части ставил её под окном, иначе солдаты украдут и уедут к казахам.
За счёт заправщиков кормилась масса тыловиков. Сами они могли есть вдоволь разве что морского окуня в томатном соусе и минтая в воде (в собственном соку). На складах эти консервы ногами катали. Ещё омлет из яичного порошка столетней давности с червями, повар по жаровне лопатой мешает. «Чёрные» этой кормёжки боялись пуще смерти, ещё повара-узбеки нарочно распустят слух о свинине, чтобы наряду больше досталось.
Ввод полетного задания – это ритуал, смысл которого никто не понимает, он был утерян ещё на пути из НИИ в полк. Начальник штаба достает из сейфа огрызок перфокарты – прессованный картон с дырочками. Вставляет его в щель блока на ракете, стоящей в шахте. Для этого комиссия опускается вниз по технологическим люкам. Вокруг шахты – комнаты, переходы, заблудиться можно. Внутри ракеты что-то трещит, через несколько минут перфокарта вылазит наружу. Рядом несколько человек с чувством исполненного долга сопят начальнику штаба в ухо.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

«Пошла коробочка»
Существование «ядерного чемоданчика» – загадка для ракетчиков. За Устиновым, во время посещения им полигона, правда, носили похожий. Но он оказался портативным кондиционером. Здоровенный прапорщик, обливаясь потом, таскал двадцатикилограммов ую коробку, обдувавшую ветхого маршала снизу до пояса холодным воздухом из трубки.
Министр обороны, без письменного решения Политбюро, не мог дать команду даже на учебно-боевые пуски ракет. Сигнал, буде такой дан, проходил с центрального КП РВСН, минуя ракетные армии и дивизии, прямо на КП полков. В этом особенность советской системы боевого управления.
РВСН были самой демократической структурой в Вооружённых силах СССР. По бардаку ракетный полк можно поставить рядом, разве что, с кадрированным мотопехотным: лейтенант с капитаном и капитан с подполковником были на «ты». Некоторые умудрялись посылать на хуй даже командира полка. Эта невиданная в военном быту интимность порождалась условиями службы.
КП ракетного полка находится на глубине тридцати метров. Сами шахты безлюдны, только караул на поверхности. На КП, на боевом дежурстве (БД) сидят вместе три офицера: подполковник, капитан, лейтенант, соответственно, 1-й, 2-й, и 3-й номера расчёта. У командира ракетного полка пять замов. При обострении обстановки, во время международных осложнений, или учебно-боевых пусках, место «первого» занимает сам командир полка. «Первый» и «второй» сидят рядом, следят друг за другом, «третий» – радист не допущен к отсеку, из которого производятся пуски, сидит подальше – на связи, спит под мерный писк морзянки. Фактически, дежурство длится с трёх ночи до девяти утра, где-то после трёх из Москвы начинают валом валить учебные команды. Если чем-то обидеть лейтенанта, он может уснуть и пропустить сигнал. Кому из Москвы придет служебное несоответствие? Конечно же, начальнику расчета.
Начальники расчётов даже спали с лейтенантами в одних комнатах – следили, чтобы те перед БД не напивались и не резались в карты до одури. После дежурства лейтенанта некоторое время щадили, не посылали в караулы. Потом лафа с БД кончилась. Положенные четыре дня отдыха пообещали присоединить к отпуску, затем они исчезли совсем. Один лейтенант даже жаловался на партсобрании:
– Меня человеком считают только на боевом дежурстве.
Несшие боевое дежурство питались по лётному пайку. Не представляю, как летчики после такого пайка поднимались в небо. Нам было проще – мы опускались под землю. В бараке для дежурных сил была отдельная комнатка – столовая, в которой стояли несколько общепитовских столов с оторванным гигиеническим покрытием и сломанными ножками, ещё холодильник ЗИЛ, обмотанный цепью и запертый на амбарный замок. Ключ от замка хранил при себе командир полка Лемешинский, чтобы изголодавшиеся лейтенанты не съели дефициты, а именно: сыр – сухой и рассыпчатый, просроченный и перестроченный, окаменевшую сухую колбасу и, самое главное, сгущёнку. Командиру и офицерам построже повар подносил тарелку с обедом обеими руками. Остальным – серой ракетной братии – в каждой руке по тарелке, большой палец с грязным нестриженным ногтем неизбежно засовывался в пищу. Солдаты на БД даже пели песню про шеф-повара Ноженко: «Не страшна нам кормежка лихая» . Особенно лихим был процесс кормежки при пересменке, когда при обычных нормах закладки народу прибавлялось раза в два. Свежеприбывшие, предварительно пообедав в части, норовили пожрать и тут, а т.к. повар ото всех не отобьётся, он раз и навсегда принял соломоново решение: по мере отъедания из котла, разбавлять содержимое водой. Хватало всем, последние ели слегка подсоленную водичку с ошметками капусты. Главное – недовольных не было. Ритуал кормления был соблюден.
– Личный состав кормили?
– Да.
И замполит отходил умиротворённый. Я верю в то, что Иисус мог двумя рыбами и пятью хлебами накормить всех. У нас в полку такое чудо совершалось как минимум два раза в неделю.
Сыр повар нарезал в присутствии командира дежурных сил. Крошки собирали в миску, подавали лейтенантам по весу, те ели ложками или клевали, как куры. На БД также полагалась сметана. В меру убывания продукта в кастрюлю добавляли кефир, к концу дежурства в кастрюле оставался только он.
Жизнь на БД отличалась монотонностью. Иногда её разнообразили учебные команды. Шли они с двух ночи до шести утра, чтобы расчеты не спали и не играли в карты. Допустим, радист поймал сигнал «Монолит ХХХ». По этой команде заместитель командира полка сразу одевает пояс с пистолетом. Затем сверяет цифры сигнала с цифрами на конверте. Если те сходятся – это команда его полку. Вскрывают синий пакет, в нем – «число Зверя» – семизначная команда на пуск ракет. Оба, «первый» и «второй», набирают число на пульте. Если оно совпадает с заданным автоматике, число высвечивается на табло. В сейфе, где лежит синий пакет, автоматически открывается вторая ячейка. В ней ключ. «Первый» вставляет его в замок, «второй» одновременно нажимает кнопку на пульте – одному до кнопки и ключа не дотянуться. Вот и весь предохранитель. Если «второй» почему-то откажется, «первый» должен принудить его силой оружия.
Собственно ракеты запускает автомат. Сколько произведено пусков становится ясно только тогда, когда аппаратура показывает, что ракеты ушли. Первоначально ракету выдвигали из шахты перед запуском, но такой способ старта делал её более уязвимой. Предполагалось, что достаточно разведывательно-диверсионной группе противника, выброшенной в районе пусков подобраться к ПУ и прострелить из снайперской винтовки топливный бак, чтобы сорвать боевой пуск. Ракеты стали выстреливать из шахты. Предмет особой гордости составляла бронированная крышка шахтной ПУ. Массой в 150 тонн, она выдерживала ядерный взрыв в 20 килотонн благодаря тому, что пространство между бронеплитами было заполнено парафином, испарявшимся при ударе и поглощавшем значительное количество энергии.
Советским ракетам нужно было время, чтобы раскрутились гироскопы. Во всех американских ракетах гироскопы находились в раскрученном состоянии. Ось американских гироскопов вращалась в алмазе, советских – в редкостном масле китайского репейника. В Николаевской области существовал целый совхоз по выращиванию этой стратегической культуры. Однажды я сдуру куснул такой боб – язык облез, и слюна побежала, как у бешеной собаки. Поэтому боеготовность РВСН долгое время оставалась проблематичной, что не было тайной для Хрущева, имевшего в период карибского кризиса две боеготовые ракеты средней дальности.
При всем демократизме уклада внутренней службы, призрак тридцать седьмого года витал над каждым командиром РВСН. Я не раз видел, какую страшную власть имели все эти «главные конструкторы». Перед ними заискивали даже генерал-полковники:
– Товарищ Уткин…
И тут же, едва отойдя на шаг, остервенело орал на генерал-майоров. Что для такого Уткина командир полка? Подопытная муха-дрозофила, не более…
Все командиры полков РВСН назначались Военным отделом ЦК КПСС. Подготовка ракеты к пуску контролировалась Политбюро. Командир полка исполнял приказы Партии. Как сказал начальник политотдела Кузнецкий начальнику штаба Кожину:
– Вас Партия поставила, Вас Партия и снимет.
И через два дня снял. Я в «секретке» читал функциональные обязанности командира дивизии, утверждённые Министром обороны и Начальником Главпура. У полка одна задача – пускать ракеты, хоть на веревке тащи в небо в определенное время. Я не помню ни одного случая нарушения графика испытательного пуска по вине части.
Пуск ракеты зависел от двух вещей: поворота Земли (на жаргоне ракетчиков «довернулась» или «провернулась»), и политического момента. Цели находились или на Камчатке, или в районе острова Гуам – задрачивали американцев. На Камчатке – «били в кол», в землю вбивалась метка – точка привязки координат. Теоретически, головная часть должна была упасть в радиусе двухсот метров от неё. На практике, отклонение (в основном недолет) достигало километров триста. Если промахивались – переносили кол поближе. Стрелять в Тихий океан было опаснее, перед пусками давалось объявление: такой-то район Мирового океана опасен для мореплавания. Прикинуть по карте – площадь огромная, потому что БЧ падала куда попало. Однажды боеголовка плюхнулась на пляже одного из Гавайских островов, метрах в двадцати от берега.
Если запущенная ракета падала не там, где намечалось, надлежало найти виновных. Когда запущенная нами ракета упала в Джезказганской области, полк поднялся и среди зимы обозом отправился искать. Триста километров в лютый мороз ехали со средней скоростью восемь километров в час. Быстроходные машины не могли тянуть на такой скорости, все время перегревались и глохли. Полковые стратеги додумались объединить в одной колонне МАЗы, КРАЗы, УРАЛы и ГАЗ-66. Два раза возвращались в часть за харчами, вместо запланированных двух дней добирались семь. Холодина. Движок обнимешь и греешься. Напоминало финскую кампанию, хорошо – не обстреливали.
Соблюдая секретность, искали дней пятнадцать, пока не сообразили расспросить казахов:
– У вас тут с неба ничего не падало?
– Ракета? Падала.
Что ещё могло упасть с неба? Последний метеорит здесь падал миллион лет назад.
Нашли яму, а дальше что? Натаскали груду железяк. Поступила команда «отбой» – не наша вина. «Змея» двинулась в обратном направлении, только теперь похитрее. Все «занятые в полку», как-будто без них там обойтись не могут, съёбнули на быстроходных машинах. За сутки были дома. На замкомандира оставили МАЗы, но за две недели и они приползли.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Взрывы
С точки зрения аэродинамики полёт тяжёлых тел: шмеля, стрекозы, ракеты, во многих моментах остается неясным. Мои последующие объяснения крайне примитивны, что позволит сохранить интерес к их изложению. Рысканье, тангаж и крен – три основных параметра полета ракеты. Ещё ускорение, показатели которого с помощью сложных исчислений превращаются в скорость. Три гироскопа в трёх плоскостях выставлены на полярную звезду.
В первых ракетах шахтного базирования выставляли сопла движков. Машинка гудит полдня. В шахте на боевом дежурстве находилась уже выставленная ракета. После каждого землетрясения, даже неощутимого человеком, приезжала команда заправщиков и производила проверку. В современных ракетах процесс стабилизации был записан в полетном задании и осуществлялся непосредственно после старта.
Первые советские ракеты дислоцировались в Крыму с 1947г. и были нацелены на Турцию. До 50-60гг. на боевом дежурстве находились Р-1, копия Фау-2. Всех, кто имел неосторожность работать на Вернера фон Брауна, загнали в «шаражку» в Ахтубинске. Кормили там, правда, хорошо. Документация основывалась на переводах с немецкого, вся аппаратура прицеливания была немецкая, со свастикой и клеймом «Карл Цейс Иена». Прицеливание в данном случае сводилось к выставлению вертикали ракеты по мнимой оси Земли. Сам коллиматор – прибор примитивный, треугольная призма, две грани которой посеребрены, на них нанесена линия. Сверху, над коллиматором, устанавливается прибор, вроде теодолита, внутрь запускается лучик. Его отражение должно попасть на крестовину, не смещаясь в стороны. По нему и выставляли ракету. При любом отклонении ракета должна была самоликвидироваться .
Но даже Р-1 с тех пор, как отпустили пленных немцев, стали летать куда попало. Пока имелись в запасе немецкие приборы, проблемы ещё можно было решить, ракеты кое-как, но летали. Дальнейшее развитие ракетной техники происходило, как в Пенемюнде, по наитию. 4 октября 1960г. на 41-й площадке были принесены в жертву техническому прогрессу маршал авиации Неделин (личный друг Хрущева) и ещё 150 человек. Разинув рот, маршал наблюдал, как шла заправка ракеты одновременно двумя компонентами: азотной кислотой и керосином. От него нашли только погон. Оргвыводы для оставшихся в живых участников пуска были страшными. Была радикально пересмотрена вся предстартовая подготовка. После чего рванул на старте «Титов-2», экипаж не мог открыть люк и чуть не задохнулся. Прапорщик Калигин (клички «Ух» и «Анчутка») в это время вёз воду караулам и, увидев САС, с криком: «Инопланетяне!» убежал в пустыню, за что и был изгнан из армии. А мог бы перевестись в Москву, стоило только люк открыть.
Наиболее сложная часть ракеты – двигатели. Сопло охлаждается топливом, при наличии микроотверстий происходит взрыв. Проверка двигателей перед стартом на стендах лишь в какой-то мере уменьшает угрозу взрыва при запуске. На советских ракетных заводах не было ОТК, возможность брака исключалась даже теоретически, так всех напугал один из творцов ракетно-космической индустрии Лаврентий Павлович Берия. Пуски ракет до постановки их на боевое дежурство осуществляли заводы-изготовители. Принималась соответствующая программа, на полигон приезжали представители промышленности.
Если для «промышленников» взрыв ракеты – бедствие, то для командиров подразделений – праздник. Сидим, пьем чай, чувствуем – трясётся земля, все вышли посмотреть. Неужели? Видим: да, повернула на наш старт, люди заметались…
Недолетев километра два, ракета упала на автодром, завертелась, шипит, как колоссальный дракон, факел огня от двигателей метров триста. Наконец взорвалась. Поднялось розовое облако гептила. Пока все одевают противогазы, тыловики суетятся с озабоченными лицами. Несмотря на опасность движущегося в нашу сторону газового облака, хватают ротных за хоботы, срывают маски, допытываются:
– Сколько у тебя окон выбило? Пиши: все!
– Сколько кроватей вынес? Пиши: всё поломались!
Замполит в ленинской комнате собственноручно разбивал стенды. Казалось, упала антинейтронная бомба, такая напасть пришла на вещевое имущество. Даже на хоздворе за 30-40 км от эпицентра что-то пропадало и списывалось. Командир полка в обычной обстановке может списать не более 10 лопат в в месяц. На взрыв списали все. «Яйцеголовые» бегают, оправдываются, а нам, ротным, главное списать. Прапорщик, начальник продовольственного склада, списал 4,5 тонны картошки, мол, привалило взрывом. Я всю ночь вывозил машиной упавшее с неба имущество, каптёр сидел на узлах. На старте, в потерне, у меня был загашник. Я предусмотрительно перегородил коридор стеной толщиной в 4 кирпича, чтобы не выбили, вварил дверь от бомбоубежища с кодозамком, ещё 4 навесных. Набивали туда. К утру в казарме, кроме 10 табуреток, ничего не осталось. Я предвкушал получение оконного стекла ящиками. Были же и истинно пострадавшие. Тем, у кого поубивало солдат, было не до списания. А потребность в оконном стекле в пустыне огромная. В казармах оно билось ежедневно. Откроет солдат-дневальный окна – порывом ветра 5-6 разобьет. Или замполит затеет реконструкцию ленкомнаты. Ещё можно продать в клуб.
В 1987г. произошло довольно серьезное ЧП. Ракета 15А30 вышла из шахты и упала. Официально, происходил учебно-боевой пуск в сторону Камчатки. При взрыве топлива всё разнесло. Самое страшное, что разбросало кассетную боевую часть БЧ. Ракеты взрывались на стартах и раньше, но таких мер безопасности, как в данном случае, не предпринимали. Обломки собирали в пустыне. Был месяц март – днём жара, ночью холод. Снег, мокрый песок, солнце… Я, как комендант, должен был отвечать за всё оцепление: выставили солдат вперемежку с офицерами. Я сразу же заявил, что не намерен нести ответственность за всю эту банду. Солдаты стояли намертво, но офицеры… устали. Перепились спиртом, поели солдатские пайки, ещё неделя – и они начали бы продавать государственные секреты. Я вошёл внутрь оцепления вместе с полковником Труничевым и увидел то, чего нельзя было видеть. Боеголовки были заполнены магниевой стружкой – отходами токарного производства. Труничев неприлично побледнел, сказал, что «мы не туда зашли» и, мол, я ничего не понимаю. С меня взяли подписку о неразглашении.
Расследовать обстоятельства и причины взрыва прибыл сам Уткин. Мы как раз устроились в полуразрушенной караулке. Половина здания сохранилась вполне сносно, зато во второй плиты перекрытия грозили упасть солдатам на головы. Паек на поисковые группы был получен, но раздать его, как водится, не успели. Те уже находились в пустыне. Поэтому мы остались в небольшой, но сплоченной компании: я, замначальника медслужбы, замполиты, старший лейтенант Юдашкин, ещё какое-то РЕЗМовское чмо. На плите жарилась картошка, разогревалась тушёнка. Вокруг, в предвкушении объедков: убрать тарелку, допить стопарь водки, вертелись холуи из солдат. Нас внезапно прервал стук в дверь. «Рекс» доложил:
– Какой-то гражданский. Нагнать его?
У меня сердце ёкнуло.
– На чем приехал?
– Вроде на «Волге».
– Запускай немедленно.
Я сам вышел встретить загадочного гостя. Незнакомец был одет в драповое пальто, прослужившее владельцу не менее 30 лет, в мокрую со слипшимся пухом кроличью шапку, нос изо лба. Я взглянул на удостоверение – «Член правительства»…
– Я – Уткин. У Вас чайку не найдется, погреться?
– Сейчас, моментально!
– У Вас и спиртик есть?
– Я понимаю, холодно. Может, заодно и поесть?
Подчинённые по шахте лазят, а ему надоело гептил нюхать. Мы мигом освободили место за столом. Замначальника медслужбы, раскрасневшийся так, что об морду сигареты зажигать можно, долил из бутылки спирта – понравилось. Гость расстегнул пальто, присел к столу. На пиджачке с засаленным воротом – две обшарпанные звезды Героя (дубликаты). Может, он сирота был?
– Место хорошее, можно я здесь свою комнату оборудую?
До чего воспитанный человек! Будь на его месте кто-нибудь из военного начальства, нас бы уже выбили взашей, и мы бы за честь посчитали.
– Вам и сейф освободить?
Я дал команду – принесли бельё первой категории, поставил дневального, приказал честь отдавать, Уткину понравилось.
Спустя месяц вызывают меня в штаб:
– Ты что, падла. За что тебе Уткин премию выписал на комендатуру – 1000 рублей. Может, болтал что?
Пошел к начальнику финчасти, тот морду воротит. Перевод был с уведомлением о вручении, Уткин знал эти порядки. Начали меня склонять купить на казарму телевизор.
– А я – беспартийный, со мной эти штучки не проходят. Мне в комендатуре телевизор не нужен. Если понадобится – Жора на стене нарисует.
Было у нас так на гауптвахте: сидят солдаты в политмассовое время, «смотрят». А утром ещё и содержание «новостей» спросят. Слово за слово, вырвал я эту тысячу, послал замполита в ресторан «Центральный». Начался кутёж, прапорщики заказывали блюда, названия которых в меню прочесть не могли. По пьяни женили прапорщика Шиндяпина, нашли ему какую-то из военторга. Пришла она к нему жить, сказала – беременна. Так и протянула девять месяцев, потом он её выгнал.
С этого взрыва мы жили месяц. Казахи увозили в пустыню казённое имущество караванами.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Разоружение
Легко было людям группенфюрера СС Каммлера запускать ракеты ФАУ-2 по Лондону, цели сравнительно большой, малоподвижной, перемещающейся навстречу ракете со скоростью вращения Земли. Пока советская межконтинентальная ракета за 45 минут доберется через Тихий океан до США, Америка вполне может «сбежать» на несколько градусов. И дорогостоящее «изделие» упадет в океан. Маршрут через Северный полюс выглядел кратчайшим, даже самолет ИЛ-62 прямым рейсом Москва-Дели летал через Северный полюс, но там были сосредоточены основные силы противоракетной обороны США – станции раннего оповещения. Поэтому в период хрущёвской мегаломании специалистам пришла в головы идея создать «глобальную» ракету, боеголовка которой будет угрожать земным целям с орбиты. Трехступенчатая ракета, последнее детище уходящей эпохи, имела в длину шестьдесят метров и была оснащена моноблочной боеголовкой мощностью в 3 мегатонны. Жидкостные ракетные двигатели работали на гептиле и амиле. Ракета находилась на боевом дежурстве в шахтной ПУ, полностью готовая к пуску, в то время, как американские двухступенчатые «Титаны» (всего 54 единицы) хранились «сухими»: их заправляли топливом только при подготовке к запуску с наземной ПУ. Новое оружие стало предметом гордости советского руководства: в 1966г. на полигоне тройным запуском глобальной ракеты со 142-й площадки пугали Де Голля. К слову, он оказался храбрым человеком. КП находился всего в 7км от старта и это в те времена, когда ракета могла полететь в любом направлении. Потомки не оценили святости места, обломали шифер, окрестности загадили солдаты.
Несмотря на пропагандистский успех глобальных ракет, на вооружении их состояло немного, три полка: 241, 242, 243, в двух – по шесть и в одном – по четыре ПУ. Проблемы с ракетами возникли почти сразу же после постановки их на боевое дежурство. Никто из специалистов не мог сориентироваться, куда они упадут, не предвидел последствий их применения. Показанное Де Голлю размещение по три ПУ на одном старте, было чревато угрозой детонации. Ракеты могли треснуть и от возникающей при старте вибрации. Его запретили.
Вскоре начали разрушаться и сами ракеты. Намучались мы с ними! В шахтах они находились без контейнеров, некоторые стояли «по пояс» в воде, их для пущей сохранности, заворачивали в целлофан. Если бы американцы знали… Сократили их в первую очередь. Но легко сказать: «сократить», попробуйте это сделать. Кто полезет в шахту, в которой ракета простояла десять лет? Понемногу подтекает гептил, его надо откачивать из баков… Ракетчики сразу отказывались – лучше в запас.
Условия договора предусматривали и разрушение самих шахтных ПУ. Глубина шахты семьдесят метров. Один строитель полюбопытствовал – плюхнулся, как жаба. Первоначально пытались взрывать их тротилом. Начальник инженерной службы полка Веня Малыгин, ничтоже сумняшися рассчитал по таблицам необходимое количество ВВ. В подрывники он пробился из замначальника автослужбы. На этой должности он прослужил лет пятнадцать. Легендарными стали его слова: «Гололёд, не ебёт», которыми он круглый год сопровождал отказ выдать машину. С ним не спорили, знали: бесполезно. В свободное от службы время Веня подрабатывал продажей щенков. Он имел породистую суку Альфу и однажды всучил Яшину последнего щенка из помёта. Тот выглядел зверообразно, но уши у него так и не встали. Начтыла потешался над незадачливым владельцем: «Это у тебя не овчарка, а овчар».
Солдаты потащили ящики в указанные места: взрывали оголовок шахты. Ожидаемого разрушения, очевиднно, ввиду слабой забивки, не последовало. Солдаты принесли мне несколько кусков несдетонировавшего тротила размером с орех. Почему, спрашивается, не применяли пластит? Может показаться невероятным, но в начале 80-х годов в ВС СССР ощущался недостаток взрывчатых веществ. Шла война в Афганистане, где их широко применяли при разрушениях. Тогда попытались совместить приятное с полезным. Одну из шахт подвергли прицельному бомбометанию с вертолета. Испытывали новый прицел. Летчик на всякий случай поднялся на высоту 600 м и промахнулся. Бомба упала в 100 м от шахты и не взорвалась. Выставили оцепление, вызвали саперов. Те успокоили:
– Опасности взрыва нет…
Сперва описывали вокруг бомбы круги. Постепенно страх улетучивался, стали подходить ближе. Бомба ужасно воняла мочой. Оказалось – старьё, 1946г. выпуска. Взрывчатка – аммонал – за время хранения отсырела. Солдаты принесли пробы содержимого. Его потом жгли в каптёрках – выкуривали насекомых.
Морока с разоружением тянулась, пока не придумали деревянные хомуты на оголовки оставшихся шахт. Создавали эффект взрыва, поджигая несколько бочек с соляркой, красили под бетон и разбрасывали вокруг глыбы пенопласта так, чтобы было заметно с пролетающих по орбите американских спутников. Комисси туда предусмотрительно не допускали. Ночью, когда проницательность спутников-шпионов слабела, хомуты убирали, и шахту засыпали землёй бульдозеры.
С глобальными ракетами была связана ещё одна неясная история. В период кубинского кризиса наращивание боевой мощи РВСН происходило самым быстрым образом. Массово создавали ложные ПУ, закапывали в землю столбы, бочки… Потом пошел слух о ракетах, оснащённых только аналогом ядерной боеголовки – «эквивалентом борта». При проверке ракет заводскими бригадами, нельзя было определить наличие или отсутствие ядерного оружия, так как контрольно-измерительные приборы выдавали одни и те же показания.
Однажды я был дежурным по части и заполз к знакомому начальнику штаба РТБ (ракетной – технической бригады, не путать с ТРБ – технической ракетной базой). Он в это время тоже исполнял странные, не предусмотренные уставом, обязанности «ответственного». В бригаде на 80 офицеров числилось 20 солдат. На этот взвод был дежурный офицер и помощник дежурного, но к утру весь личный состав, как правило, напивался. Их солдат больше всех попадалось в женском общежитии. Когда мы начали «злоупотреблять», начштаба после второй рюмки проболтался. В диком порыве откровенности показал мне карточку учета радиоактивности боевой части ракеты 8К64, хранившейся на складе под сургучной печатью. За десять лет уровень радиации – 0! Я по ней стучал – звенит, как пустая бочка, разве что полиуриетаном обтянута – теплоизоляция для прохождения плотных слоев атмосферы.
Невероятно, но когда эти циклопические ракеты с мегатонными боеголовками наконец сняли с боевого дежурства, то сами БЧ просто свезли на ракетно-техническую базу (РТБ), где к ним сначала приставили караул, а потом и просто дежурного солдата – сидел на стуле в проходной. Наконец солдат ушёл неизвестно куда, спустя какое-то время приехала бригада с завода, боеголовки зацепили краном, кинули на платформы и увезли. Ракетно-ядерный щит Родины оказался гнилым.
Да, плохие мы были «щитоносцы», но лучших-то страна не дала. И в наших рядах есть жертвы и мученики. Можем назвать поименно: «Петреня» и Белкин.
   
Re: Сгнивший ядерный щит Родины

Плоды технологии.
Без спирта ракета не полетит. В ВС СССР было три основных спиртопотребляющих рода войск: авиация, ракетчики, подводный флот. Один из самых глубоких и мистических ритуалов в армии – получение спирта. Человек, имевший право получать спирт, был настолько социально значим, что сейчас это можно сравнить разве что с получением зарплаты в долларах. Сам факт того, что тебе разрешено его получать, позволял плевать через нижнюю губу.
У начальника склада был список лиц, которым нельзя было выдавать спирт под каким бы то ни было предлогом, даже во время боевых действий. В финчасти существовал подобный список тех, чью зарплату выдавали жёнам. Один майор разорялся:
– Так пусть она выходит и вместо меня служит!
Ритуал был неимоверно сложен: «спиртоносцы» шли с накладной к начальнику склада, но нужно было несколько лет, чтобы он начал тебя замечать и выдавать вожделенную жидкость не в литрах, а как и полагается в килограммах. Для начинающих имелась мензурка с насечками, нанесенными напильником непонятно в каких единицах. В неё из ведра лили спирт, пока начальник не говорил «хватит». Этот объём почему-то измерялся в килограммах. Получивший спирт, гордо нёс его через весь городок. Это вызывало уважение: открыто шел и открыто нёс. На вопросы любопытствующих, небрежно отвечаешь:
– А, спирт получил.
Все равно, что меня объебали. Гордость распирала, даже когда после всех усушек и утрусок из 6 кг оставалась 3-х литровая банка, на три пальца неполная. Некоторые могли прослужить в армии всю жизнь и их даже к складу не подпускали. А я ещё лейтенант, и уже получаю. Знакомые смелели:
– А на хвост упасть можно?
– Прийдешь после мотовоза.
Собственно «приходить» было особо не на что. Полученный спирт тут же делился по чинам и заслугам. У узла связи и охраны полбанки отнимал начальник штаба – на промывку пишущей машинки. Несли, как положено, «на цырлах», уже отлитый. Оставалось на троих по бутылке. Выпивали – и конец. На второй день и понятия о нем не было.
Капитан, начальник ГСМ, по причине дрожания рук, не мог пить из стакана, и, будучи не в силах удержать ложку в руках, ел только твердую пищу. Утром часовой отпирал ему замок склада – открыть его сам он тоже был не в состоянии. Капитан отхлебывал из шланга, запивал из мензурки и начинал работать. Обвешивал немилосердно. Для обслуживания систем охраны на роту полагалось четыре килограмма. Он наливал трехлитровую банку и возмущаться не давал, даже не разговаривал – тут же выливал обратно и хер допросишься. Нас поражал и его калькулятор, когда в финчасти все ещё пользовались счетами.
Спиртохранилище размещалось в подвале. Солдаты, бывало, просились понюхать, он им позволял. Наконец я его «обуздал». Прежде часового просто выставляли перед складом, что само по себе чревато – мог и сбежать. Поступило распоряжение – установить караульную вышку. Капитан – ко мне. Я потребовал ни много ни мало, канистру спирта. Для него это был удар, но иного выхода не было. Солдаты завезли части вышки, быстренько смонтировали. Я послал прапорщика за спиртом окольным путем. К ночи возвращается – глаза горят… Пришел ещё один мой друган, прапорщик Чирков.
– Можно я помою руки спиртом?
Как в приключенческих фильмах про сокровища, я широким жестом налил стакан.
– Мой!
Спустя какое-то время приходит:
– Я не смог его вылить.
Выпил стакан. Как и все, нажитое неправедным путём, пошла эта канистра прахом, раздерибанили за три дня. Тому на – компрессы, у того – жена алкоголичка: «не могу домой вернуться…»
Однажды, ещё зеленым лейтенантом, я при получении разлил некую толику спирта. Начальник ГСМ на меня так посмотрел! Я для него стал хуже фашиста. Был бы у него пистолет – убил бы.
Для того, чтобы раздобыть спирт, никакие усилия не считались чрезмерными. Как-то осенью шатались мы по части в спортмассовое время. Я номинально был ответственным, командовали сержанты, солдаты пинали мяч на стадионе. Вдруг Иван вспомнил:
– Я два года назад в учебном корпусе закрыл в сейф канистру спирта и потерял ключ.
Тут же послали солдата в автороту за лучшим сварщиком. Прямо на этаже раскочегарили газосварочный аппарат, начали резать. Главное было, чтобы спирт не нагрелся и не вспыхнул.
«Батя», глядя на наши ухищрения, не стерпел:
– Я бы за два года его зубами разгрыз!
У него был капитальный гараж, в подвале которого стоял чан из нержавейки, размером на мешок сахара. Летом брага в гаражах поспевала за сутки. Я сам видел, как бидоны от сильного брожения движутся. Оторвался от стенки и пошел, когда остановится – можно пить. Только открывать следует осторожно, чтобы брага не залила всего с ног до головы, как Цацурина. Солдаты ставили брагу в огнетушителях. Один такой зарыли у КПП. Проверяющий обратил внимание, что над песком мухи роятся. Копнул ногой:
– Что это у вас огнетушитель зако….
Не успел договорить это слово, как и его, и машину обдало брагой. Солдаты поленились – вместо того, чтобы залить в углекислотный, залили в пенный – сорвало резьбу. Мороки потом было! Щупами искали… Где в ОРМе могут напиться? Надо проверить и кислородные баллоны. Стоят в ряд пустые, из них штук пять – с брагой. Газ через трубку стравливается, чтобы отбить запах, солдаты кидают рядом тряпку с бензином.
Мол, все, что горит, можно пить. Сказки! Как и о водке, очищенной марганцовкой. Ложка керосина на канистру спирта напрочь отбивает охоту. Это вам не этилен-гликоль, которого так боятся на Западе, в чем мы убедились на спирте «Рояль». Попробуйте-ка выпить водки с мочевиной. В условиях пустыни далеко не все шло легко. Лето, жара, температура коньяка градусов пятьдесят. Распили мы с прапорщиком Шишкиным бутылку коньяка за школой в позе горниста. С тех пор у меня на коньяк аллергия. Ах, если бы приучили с детства пить, как все люди – с кофе!
Так же и с апельсиновой эссенцией: эссенцию пить нельзя – это же не тройной одеколон. На что уж мало аромата в кофейной (действительно, откуда в СССР кофе) – шибает ванилином. Короче, всё, что предназначено для тортов, никуда не годится. А вот грушевая, яблочная – нормальные. Мы из них кальвадос делали. С «батей» Смирновым разок попытались осадить апельсиновый ароматизатор – посреди стакана образовалось оранжевое пятно. «Папа» был крепше и выпил, для меня это превратилось в пытку.
Зашли в продслужбу, бабы принюхиваются:
– Кто-то апельсин ел.
– Не ел, а пил!
Как-то прапорщики украли на ТЗБ трехлитровую банку рома – думали, березовый сок. На площадку долго ехать, открыли в машине. Запах самогона в казенном продукте насторожил. Кто будет пить? Дурных не нашлось. В бане собрался синклит отпетых. Стали решать, кому дать на пробу, кого не жалко. А, давайте «Бигоса» напоим, все равно – шеф-повар.
– Хочешь ёбнуть?
Тот аж гребанул, кинул салаты.
– А вы чего не пьёте?
– А мы уже.
– Что-то по вас не видно.
Однако выпил.
– А больше нет?
– Нет.
– Ну я побежал.
Наблюдают за ним. Прошел час, а он, как ни в чем не бывало, рассекает по столовке.
– А у вас ещё нет?
– Иди на хуй!
Позвали телок из военторга, налачились. Прапора там на месте и «полегли», а одну (стояла на вторых блюдах) поволокла к мотовозу подруга, но не рассчитала сил. Спутница упала на такыр. Баба озирается по сторонам в ожидании сочувствия:
– Помогите дотащить.
Толпа обошла – и дальше. Там и спала, солдаты трахали всю ночь.
До сухого закона 1985 г. с пьянством в армии более-менее мирились. После 1986 г. начались гонения, можно было и вылететь. Как правило, уже не лечили, а увольняли.
   

Цю тему переглядають:

0 Користувачів і 1 гість
 
Повна версія